Тамада на пире благородства

Давид Самойлов. В кругу себя
  • Издательство: ПрозаиК, 2011
Самый карнавальный, самый «шутовской» из поэтов нашего времени Кирилл Решетников (Шиш Брянский) писал:

Смысла я осилил смоль,
Наломал соломьев,
Жизни я изведал боль,
Как Давид Самойлов.

Имя Давида Самойлова тут не для рифмы. Стихи этого поэта-классика удивительно сочетают «жизни боль» и ее умудренную тихую радость.

Листаю жизнь свою,
Где говорю шутейно
И с залетейской тенью,
И с ангелом в раю.

Самойлов — один из первых поэтов, «очеловечивших» войну. Для него это слово обозначало не только грязь военных дорог, кровь и смерть, но и юность. И далеко не все современники поняли его слова «а мы такие молодые», его лирическую легкость и глубину печали — были те, кто принимал ее за цинизм.

Легкость и склонность к словесной игре, карнавализация действительности — не только в стихах Самойлова, это неотъемлемое свойство его характера. Переписка Давида Самойлова была полна шутливых посланий, стихов на случай и дружеских эпиграммам. В то же время «серьезные» стихи Самойлова далеки от шутливости.

Тотальная ирония — игра постмодернистов; в классической картине мира выплеск недозволенного веселья обычно происходит в ситуации карнавала, под маской. В советской литературе поэты-иронисты зазвучали в поздних 80-х, а до того считалось, что «чистому» лирику не пристало слыть записным юмористом. И Давид Самойлов отказывался публиковать свои шутливые стихи, оставляя их делом внутренним и личным.

Не могу острить за плату.
И хотя я долго жил,
Славу — пеструю заплату —
Смехом я не заслужил.

В пиджачке гуляю новом,
Словно птичка я пою,
А обноски Ивановым
Александрам отдаю…

Но было понятно, что серьезность признанной, опубликованной поэзии — отчасти вынужденная, продиктованная общей велеречивой тяжеловесностью советской эпохи. Давид Самойлов верил, что в новое, лучшее время вместе с именем самого близкого ему по мировоззрению и поэтике автора — Бориса Слуцкого — зазвучит имя шутника и бунтаря, ушедшего в глубокий андеграунд Николая Глазкова.

Когда устанут от худого
И возжелают лучшего,
Взойдет созвездие Глазкова,
Кульчицкого и Слуцкого.

Шутливые стихи самого Давида Самойлова иногда близки к нарочито детским, дурашливым четверостишиям Глазкова.

Раз спросил макаку лось:
— Как тебе покакалось?
И ответила макака:
— Погляди, какая кака!

Самойловский юмор не предназначался для публикации, но он не потерялся. Книга «В кругу себя» первоначально была «издана» в двух экземплярах другом Давида Самойлова, литературоведом Юрием Абызовым, который отпечатал их на машинке и проиллюстрировал вырезками из газет. Только после смерти поэта, в 1993 году сборник «В кругу себя» был издан в Вильнюсе и выдержал несколько переизданий, нынешнее из которых — самое полное и «академическое».

Шутки Самойлова весьма далеки от ханжества и полны вакхической энергии. То, что старательно выхолащивалось советским воспитанием и цензурой из прессы и официозной литературы, совершенно по Бахтину цвело пышным цветом в народной смеховой культуре, в том числе и в потаенном творчестве лучших советских писателей.

Вот, например, параграф седьмой из самойловского букваря: «Отличник-неприличник»:

Склонение

Склонением называется действие, не связанное с насилием. Например — склонение к любви. Может быть и просто склонение. Например — склонение головы на плечо.

Правило:

Не склоняйте к сожительству вашу домработницу.

Задание на дом:

Склоняйте выражение «Белая ворона».

«Отличник-неприличник» – не единственный «проект» в рамках книги «В кругу себя». Самойлов самозабвенно играет, примеряет маски и роли. Среди персонажей и «соавторов» сборника «В кругу себя» – эстонский философ-«мытлемист» Куурво Муудик и поэт-суфий Намвадад Куфи (анаграмма настоящего имени Самойлова – Давид Кауфман). Целая страна Курзюпия, придуманная Самойловым, с собственным языком (отчасти пародирующим труды авторов знаменитой Тартуской школы)) чудесным образом соединила обычаи Востока и Запада. Герои курзюпского эпоса — пекарь Срална Ваас, нашедший в опаре первого курзюпского князя Ябайлу, его сыновья Ссална и Клална Ваасы, и внук Чхална Ваас, основавший первую курзюпскую академию.

Первоначально она называлась Бурбонско-Парижской Академией Всех Наук в Курзюпилсе. После победы почвеннической теории «эбенефенизма» стала называться Курзюпилская Уездная Академия народных рукоделий.
Ниву эбенефенизма усердно возделывал и ближайший сподвижник Чхалны Вааса «первый курзюпский еврей, член-корреспондент Академии Юдко Фоб, более известный под псевдонимом Юда Фил».

Историю и нравы курзюпов описал великий путешественник Илдрис Палдис – еще одна маска неутомимого мастера перевоплощений Давида Самойлова. Среди прочих страноведческих описаний он предлагал читателю и местный фольклор:

Было у тещеньки семеро зятьев,
Эх, было у ласковой семеро зятьев:
Мойсейчик-зять, Евсейчик-зять,
Арончик-зять, Соломончик-зять,
Нафтали-зять, Гедали-зять,
Ванюшенька-душенька любимый был зятек!..

Стала их тещенька в гости приглашать,
Стали зятечки в гости приезжать:
Мойсейчик на метро, Евсейчик на метро,
Арончик на метро, Соломончик на метро,
Нафтали на метро, Гедали на метро,
Ванюшенька-душенька на «Зиме» прикатил.

Стала их тещенька, стала угощать,
Стала их ласкова, стала угощать:
Мойсейчику мацу, Евсейчику мацу,
Арончику мацу, Соломончику мацу,
Нафтали мацу, Гедали мацу,
Ванюшеньке-душеньке — кусочек холодцу!..

Стала им тещенька анкету заполнять,
Стала им ласкова анкету заполнять:
Мойсейчик — Рабинович,
Евсейчик — Рабинович,
Арончик — Рабинович,
Соломончик — Рабинович,
Нафтали — Рабинович, Гедали — Рабинович,
Ванюшенька-душенька один из них — Каплан!

Книга «В кругу себя» появилась из личной переписки, из разговоров с друзьями, и характер самойловского юмора сугубо частный, не общественный. Адресаты Самойлова — Фазиль Искандер, Юрий Лотман, Булат Окуджава, Борис Слуцкий, Юрий Левитанский, к ним он обращается и о них пишет:

Да, мне повезло в этом мире
Прийти и обняться с людьми
И быть тамадою на пире
Ума, благородства, любви.

А злобы и хитросплетений
Почти что и не замечать.
И только высоких мгновений
На жизни увидеть печать.

Всю жизнь, с четырнадцати лет Самойлов вел дневник, который оборвался за несколько дней до его кончины. Аналогов этому уникальному документу, сохранившему «нерв времени», живую память прошлого, попросту не существует. Тексты из книги «В кругу себя» тоже можно считать частью этого дневника, и в них — потаенная улыбка минувшей эпохи.

Еще поэты и поэзия:

Так проникает свет
Хармс в шкафу
Другой английский
Поэзия поневоле
Чудо и поэзия


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе