Сдвиг и ракурс

Михаил Левитин. Школа клоунов
  • Издательство: АСТ, Зебра Е, ВКТ, 2008
Как режиссер-практик Михаил Левитин тяготеет к литературе заведомо «непостановочной», несценической, нетеатральной. К такой, которую до него никто не ставил. Он инсценировал Введенского, Ильфа и Петрова, Гарсиа Маркеса. В начале 80-х Левитину каким-то чудом удалось протащить сквозь цензуру спектакль-композицию по произведениям Хармса — он и сегодня в репертуаре «Эрмитажа», а его второе название вынесено на обложку новой книги Левитина.

Книгу эту можно было бы назвать «Моя жизнь в театре». А лучше — «Мой роман с театром». (Левитин, как известно, пишет и самые настоящие романы, иные из них становятся громкими литературными событиями — например, «Сплошное неприличие» или недавний «Лжесвидетель».) Это разножанровая, прихотливо сконструированная книга о том, как начинают жить театром, как постигают основы режиссерского искусства. Как вырабатывается свой стиль. Сценический, литературный, жизненный. Это книга — словно монолог, произнесенный в разных тональностях, в разных декорациях и в разном гриме. Но — всегда узнаваемым героем. Ярким и цельным. Создавшим свой неповторимый театр, с мощным креном в гротеск, абсурд и буффонаду. «Эрмитаж» — пожалуй, единственный в полном смысле слова авторский театр в Москве.

«Школа клоунов» — книга столь же пестрая и непредсказуемая, как театр Левитина. Автобиографическая повесть здесь соседствует с очерком о Петре Фоменко, эссе о гастролях в Монтевидео (там когда-то гастролировал Московский Камерный театр) — с романом о знаменитом режиссере 20-30-х Игоре Терентьеве, статья к 100-летию Александра Введенского — с циклом рекомендаций молодому режиссеру. А на десерт театролюбов поджидают две собственные пьесы Левитина — про Азефа и про Пушкина (чисто левитинское сочетаньице).

Кто-то из мэтров назвал его однажды «балетмейстером», и он не отказывается от этого титула. За 40 лет режиссерской карьеры он политике предпочитал эстетику, «балет для драматических актеров». Всегда чуждался гигантомании: «Как страшен театр-комбинат, страшны грандиозные замыслы, в огне которых гибнет своеобразие художника!» Его стихия — камерность, тонкий рисунок, изощренная пластика. Недаром из великанов русской театральной режиссуры первой половины ХХ века Левитин отдает предпочтение Таирову. «Я не сторонник жестких композиционных схем, возникших в воображении режиссера заранее, — пишет Левитин в одной из статей сборника. — Я мечтаю связать персонажей пространством настолько, чтобы друг друга и пространство они завоевывали постепенно, в едином, завораживающем зрителя композиционном потоке». Он признается, что ищет в литературе ритм, музыку, «сдвиг и ракурс», а не только сюжет и характеры. В «Школе клоунов» Левитин четко формулирует свое режиссерское кредо. И не важно, когда написаны эти статьи — 15 или 20 лет назад. «Мой театр очень наивен: то, что я чувствую, я воплощаю на сцене. Воплощаю прежде всего пластически. Чувственная ткань спектакля — это и есть для меня театр. Все остальное для меня просто театром не является».

Тени великих современников — живых и ушедших — тоже вовлечены в феерическое действо этой книги. Левитин вспоминает многих, ярко и проницательно пишет о мастерах разных поколений, школ и амплуа. О Лие Ахеджаковой, Давиде Боровском, Марке Бернесе, Петре Фоменко. О тех, чьих спектаклей видеть не мог — Терентьеве, Фореггере и других звездах довоенной поры. Но с иными легендами старого театра Левитину довелось встречаться в 60-е:

«Приглашенная на встречу с нами, тогда студентами режиссерского факультета ГИТИСа, Серафима Германовна Бирман вошла в аудиторию не с улицы, не с мороза, как все мы, а из каких-то невидимых кулис, в причудливом танце, движения которого я не могу сейчас восстановить, они были почти неуловимы — ласковые и хищные; словно чуть заметно приседая и оглядываясь, с настороженной улыбкой на лице, она «дотанцевала» и села <…> Ее можно было бы счесть безумно некрасивой старой женщиной, если бы не особая «карнавальная» одухотворенность, какой-то творческий шабаш, развернувшийся перед нами».
И в чертах знаменитостей былых времен — которых так много в этой книге — открываются и прообразы театра самого Левитина. Его стиль, его фирменные приемы, вобравшие осколки «творческого шабаша» 20-х и 30-х годов.

Еще о театре:
Люди театрального романа
Деконструкция
Сергей Юрский: Юмор — это соревнование с Богом
After Чехов: Людмила Улицкая о рецептах «Русского варенья»
«Сильная драма» и «еврейская жизнь»


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе