Кто вы, Даниил Хармс?

Александр Кобринский. Даниил Хармс
  • Издательство: Молодая гвардия, 2008
Даниил Хармс — едва ли не самый загадочный персонаж в русской литературе XX века. Человек, сотканный из противоречий, которому выпало жить в странное время и в странной стране, где фраза «не как все» означала диверсию, следствие, приговор.
Писатель. Повесть «Старуха», короткий цикл «Случаи», пьеса «Елизавета Бам» - этого уже хватит, чтобы увидеть его незаурядность. Много лет Хармс писал без надежды на публикацию, «в стол», произведения, которые можно охарактеризовать фразой «слёзы сквозь смех». Ему не нужно было ничего выдумывать: сама действительность была абсурдной. Творчество его порой предстаёт гипертрофированной трансляцией этого абсурда:

Тогда Тикакеев выхватил из кошёлки самый большой огурец и ударил им Коратыгина по голове.
Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер.
Вот какие большие огурцы продаются теперь в магазинах.

Классик детской поэзии. Без «Ивана Ивановича Самовара», «Ивана Топорыжкина» и других стихов и рассказов детская библиотека не представима. Кто не помнит:

Уж я бегал, бегал, бегал и устал
Сел на тумбочку, а бегать перестал…

При этом детей он не любил. «Я всегда ухожу оттудова, где есть дети. Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!» Знали бы об этом дети, которые с первых минут буквально влюблялись в поэта и готовы были следовать за ним, как за Крысоловом. При этом, в отличие от собрата по ОБЭРИУ Александра Введенского, Хармс писал для детей с той же серьёзностью, что «для взрослых».
Фокусник и любитель розыгрышей. Испытывал незнакомых: задавал странные вопросы и ждал реакции. Мог снять при людях штаны, а под ними оказывались ещё одни.
Педант. Не выбрасывал черновиков, неудачных редакций - перечеркивал и писал «плохо». Превыше всего ценил абсурд. Регулярно составлял списки лучших произведений мировой литературы. Имел странное хобби — рисовал планировки квартир. Читал много книг по оккультизму и одновременно был глубоко верующим человеком.
Одним словом — гений. Ему было тесно в этом мире, в этой жизни, вся его непохожесть, оригинальничание были не стремлением выделиться, а способом сохранить себя. Трудно писать о таком человеке, но автор самого исчерпывающего на сегодня жизнеописания Даниила Хармса, питерский филолог Александр Кобринский выбрал, похоже, единственно верный тон. Рассказ о судьбе Даниила Хармса он ведёт отстранённо, напоминая манерой суховатый голос за кадром документального фильма. Строго и последовательно излагает факты, цитирует дневниковые записи Хармса.

Быть исключительным Даниил Хармс, похоже, решил с самого детства. Его отец Иван Павлович Ювачев - тоже человек судьбы необыкновенной, морской офицер. За участие в кружке, близком к «Народной воле» получил смертный приговор, заменённый впоследствии 15-летней каторгой. Четыре года просидел в Шлиссельбургской крепости, затем стал заведующим метеостанцией на Сахалине. В 1893 году Чехов сделал Ювачева прототипом своего «Рассказа неизвестного человека». Его воспоминания «Восемь лет на Сахалине» и очерки о паломничестве в Палестину печатались отдельным изданием. Он был избран членом-корреспондентом Академии наук, в 1901 году вернулся в Москву, а в 1902-м познакомился с Надеждой Ивановной Колюбакиной. 30 декабря 1905 года родился Даниил Ювачев. Ребёнок рос способным. Надежда Ивановна писала мужу в 1910 году (Дане было четыре года): «Даня рассказывает, что у него папа студент и учит гимнастике, откуда он это взял, неизвестно, вообще врёт много…» И чуть позже: «Страшно увлекается книгами и даже просит меня ничего ему на именины не дарить, кроме книг».
Ранний интерес к чтению, пристрастие к созданию «сооружений», не имеющих прикладного смысла, хорошее домашнее образование, старательность – все это привело к тому, что Даниил рано стал осознавать свою исключительность. Со временем он придумал себе псевдоним — Хармс (по одной из версий, от английского harm – вред) и образ денди (так, как понимал дендизм сам Хармс): короткие штаны, причудливая трубка, кепка. Эпатажность облика, своеобразное творчество, странные привычки и манеры решительно не вписывались в шумный ход первых пятилеток.
Стремясь отделить вымысел от правды, анекдот от факта, составляя, насколько возможно, объективный портрет Хармса, Кобринский детально воссоздаёт общекультурный контекст эпохи. И тем более становится разительнее контраст между Хармсом и прочими «совписами», о которых сам герой книги высказывался: «SOS, SOS, SOS. Я более позорной публики не знаю, чем Союз Писателей. Вот кого я действительно не выношу».

Некоторые детали взаимоотношений Хармса с советскими писателями могут стать печальным открытием. Например, тот факт, что немалую роль в первом аресте Хармса и других обэриутов сыграл Ираклий Андронников:
…Из всех сохранившихся протоколов самые малоприятные впечатления остаются от собственноручно написанных показаний Ираклия Андронникова, работавшего тогда секретарём детского сектора Госиздата. Если все остальные арестованные прежде всего давали показания о себе, а уже потом вынужденно говорили о других, как членах одной с ними группы, то стиль показаний Андронникова — это стиль классического доноса …
Тридцатые годы были тяжелыми для Хармса не только в бытовом смысле, но и в творческом. Кобринский называет самые мучительные моменты: в ссылке, в 1933-м и 1937-1938 годах – когда писателю не удавалось работать. Невозможность писать Хармс сравнивал с «импотенцией во всех смыслах». Но при этом различал творческую плодовитость и производительность: «Первое не всегда хорошо, второе хорошо всегда. Лучше родить трех сыновей сильных, чем сорок, да слабых».
В 1936 году он перевёл стихотворную повесть Вильгельма Буша «Плиш и Плум». В русской версии — «Плих и Плюх». При переводе Хармс отказался от пятой главы оригинала, выдержанной в антисемитском тоне. Дореволюционный перевод, к слову, ее полностью воспроизводил:

В июльский полдень брёл пешком
Еврей-торговец. Нос крючком,
Крючком и трость, сюртук до пят,
Цилиндр, напяленный назад…

Решение Хармса убрать эту главу было продиктовано тёплым отношением к евреям. Кобринский приводит слова второй жены Хармса, Марины Малич: «У нас было много друзей-евреев, прежде всего у Дани. Он относился к евреям с какой-то особенной нежностью. И они тянулись к нему…»
Сила этой дружбы такова, что после страшной смерти Хармса в тюремной больнице блокадного Ленинграда в 1942 году один из его близких друзей, Яков Друскин, спас архив писателя. Фактически, большая часть из написанного Хармсом, включая дневники и письма, дошла до нас благодаря тому, что этот человек, измученный голодом, нашел в себе силы сначала сберечь рукописи во время блокады, а затем хранить их на протяжении двадцати лет.

Анализируя судьбу Хармса, это вычурную судьбу поперёк, вполне уместно задаться вопросом: был ли Даниил Хармс евреем? Исследование Александра Кобринского утвердительного ответа не даёт. Но нет оснований и отрицать обратное. Если он не был таковым по паспорту, то по духу — вне всяких сомнений. Творчество Хармса, полное алогизма, абсурда никак не вписывалось в «генеральную линию» партии, в поэтику империи, в русло массовых движений. Хармс был белой вороной в кругу советских литераторов 30-х годов, и сам прекрасно это осознавал:

Нет уважения ко мне писателей,
Нет между ними подлинных искателей

Судьба Хармса печальна и закономерна. Возраст ухода – 37 лет, последние годы, полные страданий, когда у него почти не осталось возможности печататься, нищенское материальное положение, пристальное внимание со стороны властей – все эти трагические обстоятельства роднят его с другими выдающимися поэтами.
Перед началом Второй мировой войны Хармс симулировал сумасшествие, чтобы избежать фронта. Но - снова неясности: то ли симуляция зашла слишком далеко, то ли, как свидетельствуют врачи, действительно имело место психическое расстройство. Так или иначе, Хармс умер от голода в тюремной больнице 2 февраля 1942 года.
Книга Кобринского при всех биографических подробностях не делает образ Хармса более близким и понятным. Он так и остаётся загадкой, непостижимой фигурой, чужаком в чужом краю, мастером абсурда. Разве что немного больше света в тёмноте, отчетливее образ, резче штрихи к портрету. Немного больше, наконец, внимания.

Жизнь других замечательных людей:

Франц Кафка
Корней Чуковский
Серж Гензбур


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе