Там царствуют фантазии во всем своем всесилии…

  • Издательство: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011


Так постепенно в моем сознании стала вырисовываться вторая книга Аристотеля. Вернее, то, чем она должна быть. Я могу пересказать тебе ее почти целиком, даже не читая.
Умберто Эко, «Имя Розы»




– А вам, что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван.
— Ужасно не нравятся.
— А вы какие читали?
— Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель.
Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»



«Воображаемая книга» Екатерины Мельниковой, как и любая другая книга, может со временем оказаться воображаемой не только по названию, но и по сути, несмотря на свою очевидную материальность. Книги — в данном случае «воображаемые книги» русских крестьян — оказавшиеся в сфере внимания автора, могут существовать или не существовать, их могут читать или не читать, однако все они оказались предметом коллективного обсуждения. Для его участников мифическая «черная книга», по которой учатся колдуны, не менее реальна, чем Библия или «Книга о вкусной и здоровой пище».

Обсуждать и даже осуждать непрочитанное — кого этим удивишь? Кто из нас не беседовал о книгах, которые в классификации Итало Кальвино попадают в категорию «Книг, Которые Читали Все, Поэтому Можно Считать, Что Ты Их Тоже Читал». Однако воображаемые книги скорее следует отнести к отсутствующей у Кальвино категории «книг, содержание которых известно всем, хотя не все их читали, потому что некоторые из них и вовсе не существуют».

Сущностная характеристика «воображаемой книги», по мнению Мельниковой, заключается в том, что она известна всем членам некой группы, и они единодушны в оценке значения этой книги, представлении о ее содержании и т.п. Как говорит один из героев романа Переса Реверте «Клуб Дюма или Тень Ришелье» (где, к слову, «воображаемой» оказывается книга Дюма «Три мушкетера»):

Стоит упомянуть определенных авторов и некоторые волшебные книги, как мы снова чувствуем себя сообщниками… Они – воистину наша общая родина.
Однако монография Мельниковой посвящена не столько содержанию тех или иных воображаемых книг, сколько попытке определить их Sitz im Leben. Книжное знание и сам факт обладания книгами в глазах русских крестьян наделяли человека особым авторитетом, особенно в религиозной сфере. И хотя отношение к печатному тексту как к авторитетному источнику — феномен характерный не только для русского крестьянства и очевидно выходящий за пределы религиозной сферы, но именно здесь он проявляется ярче всего.

Мельникова рассматривает, как обращались к книгам и как различали «истинные и ложные книги» в старообрядческой традиции; сюжеты о «начитывании чертей по черной книге» и практику «отчитывания бесноватых»; влияние популярных публикаций по астрономии на характер эсхатологических настроений и нарративов в крестьянской среде на рубеже XIX-XX веков, и, наконец, практики чтения и способы воображения Библии.

Последний сюжет — сквозной, и потому интереснее всего. С одной стороны, в православной традиции рядовые прихожане относились к чтению Библии, как правило, отрицательно, — до сих пор распространено представление об опасностях, которые сулит ее прочтение: «Кто, говорят, Библию прочитает, пять процентов ума теряет». (Аналогичное суждение находится, например, у Лескова в рассказе «Однодум»: «На Руси все православные знают, что кто Библию прочитал и «до Христа дочитался», с того резонных поступков строго спрашивать нельзя».) Особую опасность сулило чтение «еврейских писаний» — Ветхого завета, и в некоторых случаях чрезмерная начитанность могла интерпретироваться как «прельщение бесом».

С другой стороны, представление об «опасности» библейского текста соседствует с весьма распространенной уверенностью в том, что «в Библии все сказано»:

Там написано, что в городах все небо будет опутано паутиной... А вот, провода-то – ходят ведь эти... как... забыла... троллейбусы-то. Все, говорят, небо опутано проводами.
Библия, таким образом, выступает чем-то вроде борхесовской Книги песка, или, по меткому замечанию английского историка Кристофера Хилла, «сундуком, из которого можно было вынуть все, что угодно». Вероятно, именно поэтому к ней обращались в самых разных контекстах: полемика старообрядцев с «никонианами», экзорцизмы, эсхатологические нарративы. В некоторых группах, оставшихся за рамками исследования, таких как молокане или субботники, к Библии принято апеллировать по самым, казалось бы, невероятным поводам. Так, одна из наших информанток-субботниц обосновывала ею как свое увлечение уринотерапией, так и правила кошерования посуды, которые, по ее мнению, содержатся в книге Псалмов: «В Техелиме сказано, что если кастрюлю подержать час в воде, то она становится кошерная».

Главы «Воображаемой книги» — по сути, самостоятельные очерки, что, по справедливому и самокритичному замечанию автора, приводит к «отсутствию в качестве результата единой картины использования письменного, и, соответственно, единого объяснения именно таких способов его использования». Но не исключено, что чтение этих очерков доставит вам, воображаемые читатели, невообразимое удовольствие. И на этом, пожалуй,
Довольно с вас. У вас воображенье
В минуту дорисует остальное...




И другие мифические истории:

Что вы знаете о кострах? Проверьте себя!
Народный иудаизм от Мордехая

На Jewish ideas daily:

Демоны и диббуки
Голем вообще и в частности


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе