Быть в радости

  • Издательство: Random House, Inc, 2007
Рева Манн написала очень честные мемуары. В этом, пожалуй, и есть основное достоинство «The Rabbi's Daughter». Книга подробно рассматривает путь, пройденный внучкой второго главного ашкеназского раввина Израиля, Иссера Йехуды Унтермана, и дочерью Морриса Унтермана, раввина West End Marble Arch Synagogue, одной из ведущих ортодоксальных синагог Великобритании. Именно в этой синагоге Рева и потеряла девственность.

При отблесках нер тамид, висящего высоко над Ковчегом Завета, излучающего постоянный свет, я обняла моего гуру, еще не вышедшего из подросткового возраста, в то время как он задирал мне юбку и искал путь внутрь меня. Одним толчком и острой болью я миновала барьер, отделявший меня от жизни женщины. Но самым кощунственным было то, что, увидев кровавое пятно на василькового цвета ковре, я встала и, обнаженной, поднялась на биму. Повернувшись лицом к Ковчегу Завета, где находятся свитки Торы, я прокричала «Аллилуйя!»
Пятен в книге будет много. Белые следы кокаина на тумбочке рядом с кроватью шестнадцатилетней Ревы, которую выгнали из закрытой ортодоксальной школы за несоответствующее поведение. Она сбегает с уроков в эксклюзивной нееврейской школе для девочек в лондонском Вест-Энде, чтобы купить экстази у своего дилера.

Я ложусь на рваный, весь в пятнах, матрац, и остальные жители сквота становятся рядом со мной полукругом. Я вижу их в психоделических цветах, и знаю, чего они хотят – того же, что и я. Я высвобождаю свою большую грудь и начинаю играть сосками.
Пятна испражнений на унитазе в грязном туалете лондонского клуба, где Рева, опершись о стену, расставляет ноги перед своим нееврейским бой-френдом. Ее родители сидят шиву, когда Рева уходит к нему – жить светской, гойской жизнью. Они уже потеряли старшую сестру Ревы, Мишель – родовая травма оставила ее искалеченной физически и психически, неспособной к нормальной жизни, осколком человеческого существа. В тринадцать лет Мишель увозят из дома в один из лучших в Британии интернатов, где она будет медленно и мучительно существовать на попечении купленного родителями социального работника. Реве старшую сестру навещать запрещено.
Вместо этого ей оплачивают пластическую операцию по коррекции слишком еврейского носа и заваливают подарками из лучших магазинов Лондона. Подростковая неуправляемость Ревы развивается по спирали – гепатит B, подцепленный в результате секса с героиновым наркоманом, арест с 10 килограммами гашиша в Израиле. Наконец, в поисках тикуна, исправления содеянного, Рева начинает учиться акушерскому делу – для того чтобы помочь другим женщинам избежать участи своей матери и родить здорового ребенка.
Именно на акушерских курсах в Иерусалиме она и «видит свет» – физически, сидя в студенческом кафетерии, и метафорически, осознавая, что единственный путь для нее к истинному тикуну – это возвращение к ортодоксальному иудаизму.
О психологических аспектах жизни баалей тшува, людей, пришедших к ортодоксальному образу жизни, написано достаточно много исследований, но книга Ревы Манн отличается тем, что автор, по сути, не настоящая баалат тшува. Ее родословная, ихус, первоначально заставляет ее относиться с некоторым скептицизмом к разношерстной толпе бывших хиппи, католичек или буддисток, которые составляют большинство студенток в ее женской ешиве для начинающих.
Рева все еще страстно желает удовольствий прошлого – от косячка с марихуаной до сексуального удовлетворения, которое она находит в объятиях баалат тшува из Америки:

Однажды вечером мы изучали Шулхан Арух в ее комнате... я начала дрожать. Салли Энн привлекла меня к себе, чтобы успокоить. Мне было хорошо с ней, и казалось естественным потрогать и приласкать ее груди, полизать розовые соски, напрягшиеся под скромной белой блузкой, и поцеловать протянутые мне губы, которые только несколько минут назад произносили священные тексты.
Однако вскоре Рева осознает, что для настоящего тикуна ей надо вырваться из безопасного, среднеортодоксального существования, к которому она привыкла в доме родителей. Отказаться от библиотеки, полной светских книг, от посещения рок-концертов в Гайд-Парке субботним полднем и нарядов, сшитых лучшими лондонскими дизайнерами.
Она ищет высшей духовности – с отдельными столами для мужчин и женщин, с двумя парами колготок в июле, с часовой проверкой трех листков салата на предмет наличия насекомых.
Есть очень хорошее видео, обучающее проверке овощей, – говорит мне Хани. – Даже в морковке бывают насекомые. И не забудь разрезать каждый сухофрукт перед едой и внимательно рассмотреть кусочки.
Книга чрезвычайно подробно освещает те аспекты ультраортодоксальной жизни, о которых обычно пишут разве что на закрытых женских форумах, куда можно попасть, только заручившись рекомендацией раввина и ответив на подробный вопросник о еврейской традиции и распространенных симптомах ПМС.

И все-таки Рева никак не может избавиться от пятен: Я замечаю нежно-розовый отлив на салфетке, и я не могу решить… оставить ли мне это пятно в покое или нет. Никто никогда не узнает. Но я не могу этого сделать, ведь я, Рева, буду знать, а я не могу лгать.
Салфетка отправляется в конверт, конверт – в сумку, а сумка - на плече Ревы – за вердиктом уважаемого раввина, который объявляет пятно некошерным. Для Ревы это означает еще неделю пребывания в статусе ниды и отдельной от мужа жизни, от мужа, который и в обычной обстановке не пылает к ней особой страстью. Их брак совершился в результате сватовства, шидуха, в ходе которого Реве становится понятно, что, несмотря на ее родословную, она уже «порченый товар» и не может рассчитывать на юношей из хороших ортодоксальных семей. Для того чтобы, наконец, найти мужа, Рева следует совету своей машпия, духовной наставницы, и сорок дней подряд ходит на рассвете пешком к Стене Плача, чтобы там попросить у Всевышнего достойного спутника жизни.
Она проверяет свою мезузу у знаменитого раввина, и, услышав, что в свитке немного размыто слово эхад, «един», спрашивает:
- Что же мне теперь делать?
- Дефект в твоей мезузе обозначает, что ты молишься чужим богам!
- Конечно, нет! – я потрясена самой этой мыслью. Что он имеет в виду?
- У тебя есть книги об идолопоклонстве? – продолжает он.
- Нет, конечно, – я знаю, что совершала грехи, но никогда не следовала практикам других религий.
- А книги о йоге?
Я вспоминаю о руководстве для начинающих на моей полке и киваю.
- Ты должна сжечь ее. Немедленно.

Все эти отчаянные меры помогают ей, наконец, обрести мужа, Симху, бааль тшуву из самой что ни на есть ковбойской Америки, выросшего на ранчо в штате Колорадо. Он так серьезно воспринимает свой новообретенный иудаизм, что даже в первую брачную ночь оставляет Реву в одиночестве:

... я зажгла свечи и, для большей романтики, коснулась французскими духами своего тела – за ушами и в декольте. Я сидела в полутьме номера люкс, ожидая и ожидая Симху.
Пять минут, десять, двадцать. Я набросила халат и вышла из спальни. Он стоял в углу гостиной, читая Псалмы, общаясь со своей истинной любовью.
- Симха, иди ко мне, – попросила я.
- Рева, дай мне дочитать Псалмы. Я прошу у Всевышнего благословить наш союз детьми. Когда я закончу, я приду.
Через полчаса он ложится в постель, залезает на меня в темноте, и после нескольких движений дело сделано. Он целует меня в щеку и засыпает.

Симха и Рева, родив троих детей и пережив аборт (во время одной из беременностей Рева заражается ветряной оспой), в конце концов, расходятся. Вернее, Симха уходит, ибо по Галахе он не может оставаться под одной крышей с неверной женой. Рева изменяет ему с сексапильным мастером, встраивавшим им новую кухню. Увидев его в первый раз, она, одновременно кормящая первого ребенка и беременная вторым, не может удержаться от сексуальных фантазий:

Я беру подушку в руки и представляю себе, что это Джо. Я целую ее и засовываю руку себе между ног. Джо ласкает меня, целует мою шею, мои соски. Я двигаю руку в быстром темпе. Он поставил меня на четвереньки, так, как мне нравится. Моя ночная рубашка пропиталась потом. Он держит меня за грудь, сжимает ее, двигается внутри меня. «Я хочу тебя, – говорит он. – Я хотел с тебя с первой минуты, как только тебя увидел». О, Джо, Боже мой, Джо...
После развода Рева еще поддерживает видимость ортодоксальной жизни, – в основном, из-за детей, но уже возвращается к светской одежде и встречам с мужчинами в барах, встречам, которые могут случиться только у еврея и еврейки:

- Будешь текилу?
- Спасибо. Так почему тебя называют Сэм-Вспышка?
- Я как луч света для моего отца, разгоняю его тьму, – его губы растягиваются в ленивую улыбку, ухмылку искусного любовника, обещающую, что он не оставит без внимания ни один закоулок моего тела.
- Его тьму?
- Берген-Бельзен... По ночам он воет во сне, как волк – воспоминания все еще не оставляют его.
Ее тикун принимает обратное направление – вместо нервного ожидания с подозрительным пятном в приемной у раввина она спит с мужчинами, для которых менструация не представляет никаких проблем:
Он стаскивает с меня джинсы и достает тампон, потянув за белую ниточку.
- Вкусно! – он облизывает губы и пытается поймать ими окровавленный тампон, как лучший деликатес... Кушетка вся в пятнах, и даже на стене над нами виднеются следы крови. Он смеется и вытирает руки о мои бедра. Я тоже смеюсь – над тем, что мой тикун, кажется, отправился в противоположную сторону.

Пережив рак груди – пока яд химиотерапии капает внутрь моих сосудов, медсестра дает мне чашку с ледяной водой. Я опускаю туда руки – для того, чтобы не сошли ногти. Когда я вынимаю оттуда пальцы – потому что не могу терпеть холода, – они покрыты красными язвами - и смерть родителей, она, в конце концов, делает то, что так страстно желала и чего боялась тридцать один год – возвращается в Англию, чтобы увидеть Мишель.
Это последнее яркое пятно жуткой, искренней, радостной книги как антитеза всему черно-белому миру, покинутому Ревой, – ее сестра:

она идет ко мне своей смешной походкой, маленькими шажками... и мычит что-то, прекрасное. Это звуки моего детства. На ней синие брюки и бирюзовая футболка с короткими рукавами. Ее рыжие волосы пострижены коротко, под мальчика... Я начинаю песню нашего отца, вспоминая, как он пел ее за субботним столом... Леха Доди. Мишель смеется, машет руками, как птица, и старается подпевать мне.
Рева Манн, чью книгу запрещают членам своих синагог ортодоксальные раввины в ее родном Лондоне, смотрит вполоборота на читателя со страниц своего сайта и смеется, потому что, как поют хасиды Рабби Нахмана в Меа Шеарим: «Мицва гдола лехийот бе-симха, лехийот бе-симха тамид».
Великая мицва – быть всегда в радости, поистине великая. Несмотря на боль, разлуку, и падение на самое дно – ибо, как показала Рева Манн, тшува не в наказании себя и не в самоотречении – она в любви.

Еще раввины:

Между кознями и революцией
Необычайность обычая
Правильный секс


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе