Выходят по-английски. Февраль

Уже не зима, еще не весна, эта неопределенность натурально выматывает — издателей, похоже, в том числе, хотя, казалось бы, для издателей период отнюдь не мертвый. В основном книжки в феврале такие, будто у завода по производству эмоций отказала фильтрационная установка: вся эта рыба смертельно отравлена, а редкие жизнеспособные особи выказывают склонность к сгущенному унынию и обстановкой остро недовольны. Видимо, самое время для экзистенциального кризиса. Пять человек рассказывают свои истории, не понимая, что делать с ними и с собой. Шестой — впрочем, первый — рассказал историю очень давно и сам о ней забыл, и только в ней есть надежда, хотя горя тоже хватает.


    Струны с гитары Вуди Гатри

    Woody Guthrie. House of Earth: A Novel
    HarperCollins / Infinitum Nihil


    В эпицентре пыльной бури, когда долгие часы дышать нечем вовсе и не видно совершенно ничего, Вуди Гатри научился строить дома.
    Ну да — Вуди Гатри, столп американского фолка, This Land Is Your Land, «эта штука убивает фашистов», профсоюзы, кочевая жизнь, глас народа, несколько тысяч песен, Bound for Glory. В начале февраля впервые опубликован House of Earth — его единственный роман, начатый в 1930-х, законченный в 1947-м. Выпустило его издательство Infinitum Nihil, подразделение HarperCollins, принадлежащее Джонни Деппу (у которого в издательских планах также сборник интервью Боба Дилана — уже можно прикинуть вектор). Роман Гатри всплыл случайно — совладелец издательства историк Даглас Бринкли где-то в архивах наткнулся на упоминание.
    Север Техаса, Пыльный котел, фермерская семья справляется как может, жизнь тяжела, но были бы силы бороться. Вуди Гатри, у мексиканцев научившись строить саманные дома (а не деревянные, еле-еле переносящие пыльную бурю), писал книгу о том, как построить дом, и как выживать, и как не сдаваться. То ли роман, то ли просветительский буклет, но помимо тирад о пользе саманного строительства в романе звучит все то, что превращало его песни в оружие. Та же боль, и надежда, и отчаяние, и правда. Тот же голос. Надо думать, если б у этой штуки был шанс, она бы тоже убивала фашистов.



    Charlie LeDuff. Detroit: An American Autopsy
    The Penguin Press


    Журналист — не то чтобы звезда журналистики, но ничего, справляется, большое спасибо, Пулитцер в анамнезе — предпочитает сюжеты про людей — в основном про тех, кому трудно, или больно, или просто не повезло. С работой ни шатко ни валко, крупные газеты предпочитают звезд, мелкие стараются успевать за крупными. Впрочем, небезуспешно поработав тут и там, в «Нью-Йорк таймс» в том числе, получив Пулитцеровскую премию, журналист некоторое время сидит дома с детьми, а потом чувствует, что от этого внезапного анахоретства вот-вот свихнется, и возвращается в город своего детства — где еще начинать с начала, если не там, где все началось?
    Но город детства рушится у него на глазах. И журналист делает то единственное, что умеет делать, — поселившись среди развалин, пишет репортаж.
    Это документальная книга о Детройте — когда-то крупнейшем промышленном центре, ныне захиревшей декорации из «Безумного Макса», — и в ней нет ни грана того, за что можно невзлюбить ностальгическое краеведение. Ни карикатурного патриотизма, ни сентиментальности, ни слезливых сожалений об утраченной юности, ни эгоцентризма и беспомощной злобы человека, вокруг которого изменился привычный лубок. Риторических обобщений тоже, в общем, нет. В этой книге звучит струна с гитары Вуди Гатри — пружиной скрученный гнев и яростное, деятельное сострадание. Любовь к городам — штука суровая, а жанр репортажа обязывает к сдержанности. Эффект получается стенобитный — оживают улицы, сгущаются краски, читатель бросает книгу, выходит на улицу любого другого города, и город рушится у него на глазах, обнажая скелеты живого и каркасы неживого.

    Terry Tarnoff. The Thousand Year Journey of Tobias Parker
    Avian Press


    Тобиас Паркер некоторым образом проклят. Его дед мечтал стать писателем. Его отец мечтал стать писателем. Он сам, к несчастью, стал писателем — киносценаристом, но это уже детали. Девять сценариев, ни одного фильма. Тобиас Паркер слеп на один глаз и у него синестезия — он видит звуки. Его немногочисленные знакомые сделали бы честь любому паноптикуму. Он живет на Телеграфном холме в Сан-Франциско, в покосившемся доме, уже восемь лет назначенном под снос. Улучшения ситуации не предвидится.
    Всякому Иову в таких условиях полагается злобствовать, жалеть себя или закатывать миру истерику с последующим расстрелом всех и сжиганием городов. Тобиас Паркер сохраняет невозмутимость, а в непонятных ситуациях ложится спать — порой на несколько суток. Невозмутимость Тобиаса Паркера отчасти недоуменна, совершенно непробиваема и решительно абсурдна, отчего читатель сначала глухо раздражается, а потом начинает беспомощно хихикать. Между тем вокруг Тобиаса Паркера сыплется дом, шныряют бездомные (помесь орангутанга с пауком), на улице по сто раз на дню встречается одна и та же женщина, которая угрожает ему полицией, его агент десятый раз пересказывает одни и те же оптимистические байки о собственной недальновидности, у его врача нет соображений насчет глазного нерва, зато есть идеи о том, как писать сценарии. У Тобиаса Паркера нет шансов написать удачный сценарий — Голливуд требует экшна и приключений, а Тобиаса Паркера экшн не волнует. Впрочем, он все равно пишет. Врач сказал, пациенту осталось жить полгода, и Тобиас Паркер невозмутимо и с толком распоряжается временем.


       

       

       


      Комментарии

       

       

       

       

      Читайте в этом разделе