Стихопроза еврейской жизни

Израиль Меттер. Пятый угол
  • Издательство: Текст, Книжники, 2009
Имя Израиля Меттера не ново для читателей – писателя можно с полным правом назвать классиком русско-еврейской литературы советского периода. Повесть «Пятый угол» уже неоднократно издавалась – конечно, не сразу после написания в 1966 году, – и выдержала несколько переизданий, начиная 1989 года. В 1991 году в издательстве «Книжная палата» появилась антология современной прозы, получившая свое название по повести Меттера. Сразу после выхода книгу перевели на семь языков, а в 1992-м году автор удостоился итальянской премии «Гринцане Кавур».

И вот в издательстве «Текст» в серии «Проза еврейской жизни» выходит «Пятый угол», на этот раз в виде отдельной книги – через 43 года после написания и 20 лет после первой публикации. Так совпало, что именно 20 лет назад книгу «Не порастёт быльём» мне вручили на день рождения – в основном по той причине, что дарить что-то было надо, а ничего более подходящего для двенадцатилетней девочки купить оказалось невозможно.

Первого впечатления от «Пятого угла», я, конечно, не помню. Подозреваю, что мне гораздо больше понравилась опубликованная в той же книге повесть «Мухтар». Но ближе к старшим классам, вполне осознанно собираясь на филфак, я перечитала книгу Израиля Меттера и поняла, что это удивительный, необычный и очень талантливый писатель, а «Пятый угол» – одна из лучших его вещей.
Повесть во многом автобиографическая. Её герой Борис, математик, писатель и журналист, вспоминает юность, проведённую в Харькове и на Урале, и работу на ленинградском радио во время блокады.
Предки Бориса мечтали о высшем образовании, но евреев не принимали в университеты, поэтому они завидовали и презирали выкреста, получившего образование – преуспевающего адвоката Белявского. Революция не только не открыла Борису и его братьям дорогу в университет, но, напротив, поставила новые преграды. В отличие от друга Бориса, Саши – сына того самого адвоката Белявского – Борис и его братья не смогли никуда поступить не из-за национальности, а из-за непролетарского происхождения.

Ему было проще учиться в двадцатые годы, нежели мне: при поступлении в институт Саша шел по третьей категории – сын интеллигента. А было этих социальных категорий пять: рабочие, крестьяне, интеллигенция, служащие, кустари и пр. Я числился по самой последней, по пятой. Отец мой кормил семью из шести человек всеми доступными ему кустарными способами. Вот тогда-то я впервые и понял, что значит анкета и как она ровным счетом ничего не отражает в человеческой жизни.
Мы жили бедно, но анкетное клеймо горело на моем лбу – сын частника. <…> Я не знаю, в каком веке изобретена анкета. Быть может, она ведет свое начало с Варфоломеевской ночи, когда на дверях домов гугенотов чертили мелом кресты.

Способный юноша, Борис был вынужден преподавать математику по липовой справке с биржи труда и периодически менять место работы, чтобы его обман не раскрыли. При этом, начав с ФЗУ, он очень быстро стал преподавателем кафедры математики Коммунистического университета – поступающие «учиться на коммунистов» абитуриенты не знали не только теоремы Пифагора, но и четырёх действий арифметики. Но самое печальное не то, что из-за лишённого всякой логики деления на «категории» человек не может получить диплом, хотя и без него совершенно спокойно преподаёт в вузе. С Борисом и его близкими одно за другим происходят гораздо более страшные события.

Уже много позднее меня терзали в жизни другие анкетные пункты, терзали несравненно глубже, потому что они касались судеб миллионов людей, и отчаяние мое уже не носило только личного характера.
Один за другим «врагами народа» оказываются сначала родители друзей Бориса, а потом и сами его друзья. Герой присутствует на том самом собрании, где Жданов «заклеймил» Зощенко и Ахматову, и наблюдает происходящий кошмар.

На моих глазах тогда впервые происходило нечто нереальное. Несколько сот хорошо грамотных людей производили над собой противоестественное усилие, которое казалось мне даже мышечным, а не мозговым, потому что, только парализовав свои мышцы, можно было не встать с места, не застонать, не сойти с ума. <…> И тем не менее шестьсот интеллигентных людей, многие из которых были связаны бесконечно личным уважением и к Зощенко, и к Анне Ахматовой, шестьсот человек, прошедших сквозь ужасы недавней войны, невозмутимо сидели сейчас на своих местах в этом зале и почтительно слушали этого рано располневшего, круглолицего мужчину с франтоватыми усиками, который раздраженно вышагивал перед нами и говорил свой отвратительно грубый вздор.
В конце этой страшной эпохи происходит совсем уж непоправимое – в последнюю волну репрессий попадает Катя Голованова, женщина, которую Борис любил всю жизнь. Впоследствии её реабилитируют – посмертно. Прототипом Кати Головановой послужила Татьяна Златогорова, соавтор сценариев фильмов «Три товарища» и «Ленин в октябре», покончившая с собой в 1950 году после ареста.

Сегодня «Пятый угол» производит впечатление даже большее, чем в 1989-м, поскольку на волне перестройки разоблачения сталинизма быстро превратились в общее место, и в десятый, сотый раз читать об этом было уже не так страшно, как в первый. А сегодня чётко звучащий, отдельный авторский голос заставляет снова задуматься о жерновах тоталитаризма, когда попавший в механизм государственной машины человек оказывается безвольной фигурой, и своей волей, личным решением не может ничего изменить даже в собственной жизни.

Я не излагаю исторические события. Старикам свойственно вспоминать свою жизнь. Для меня она сложилась так, что я не принимал непосредственного участия в создании истории своего народа.
Мои поступки не имели исторического значения. Они совершались на фоне того, что происходило вокруг. Сливался ли я с этим фоном или выделялся на нем, не играло никакой роли.

Глубокий историзм повести и чёткая этическая позиция автора – не единственные и, может быть, даже не главные достоинства повести. «Пятый угол» – стилистически и жанрово необычная книга. Ее нельзя назвать повестью – художественная проза очевидно переходит в мемуары, а повествовательная манера плавно смещается к жанру эссе. Язык Меттера – яркий, одновременно образный и музыкальный, богатством метафор и точностью определений немного напоминает стиль Юрия Олеши. Иногда это почти стихи, и цитировать их можно с любой страницы. Поток воспоминаний и размышлений перемежается мини-новеллами, каждая со своим внутренним ритмом и ярким неожиданным финалом. Рассказчик понимает, что «жажда исповедания неутолима», и она движет им, но вместе с тем, кажется, только эта жажда помогает сохранить на бумаге людей и жизни, исчезнувшие давно, или исчезающие вот-вот, перед лицом неуклонно наступающего небытия.

В тринадцать лет, в день своего совершеннолетия, я произнес положенную речь в присутствии гостей.
Она была написана мной на двух языках: на родном, живом — русском и на мертвом для меня — древнееврейском. Речь начиналась словами: «Дорогие родители и уважаемые гости!» Больше я ничего из нее не помню. Не помнил и тогда, когда произносил, ибо среди гостей сидела за столом ослепительная Таня Каменская; в каштановых ее волосах плавал бант. Она работает сейчас библиотекарем в городе Харькове. Мы виделись с ней в шестидесятом году. Когда я вошел в ее квартиру на Черноглазовской улице, Таня успела шепнуть мне в дверях:
— Пожалуйста, не говори при муже, сколько мне лет.
Она могла бы и не предупреждать меня: Тане Каменской тринадцать лет навсегда, на всю мою жизнь. И когда придет мое будущее детство — не может же оно исчезнуть бесследно, оно должно воротиться, — я явлюсь к ее нынешнему мужу и скажу ему:
— Если вы порядочный человек, отдайте мне мою Таню. Даю вам честное слово мальчика, что я пальцем до нее не дотронусь.
Мы возьмемся за руки и медленно спустимся по лестнице. Медленно, потому что у меня больное сердце, а у Тани разбиты подагрой ноги.

Другие книги этой серии

Новый Якоб де Хаан
Лучше один раз увидеть
Когда страх сильнее совести


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе