Поверх грусти и тоски

  • Издательство: Амфора, 0
  • Перевод: с иврита Виктора Радуцкого
"Повесть о любви и тьме" уже выходила по-русски небольшим тиражом в израильском издательстве. Теперь с последним романом Амоса Оза могут познакомиться и российские читатели. Александр Чанцев уже сделал это.
В том, что суперобложка издания не врет и что у Амоса Оза действительно «всемирная слава», наш читатель может убедиться сам: на русском уже изданы две его книги - «Познать женщину» и «Мой Михаэль», а сам писатель в прошлом году приезжал в Москву. Недавно вышедший перевод его достаточно свежего (2003 год) и весьма пространного эпоса (почти 800 страниц) если и не сделает Оза культовым писателем в России, то доставит кому-то несколько приятных часов. А это само по себе уже здорово.

«Повесть о любви и тьме» - это сразу очень много чего. Это воспоминание о детстве автора, почти биография, но при этом «все написанные мною истории автобиографичны, но ни одна из них не исповедь». Это история Израиля - его становления, его войн, его идеологии, сомнений и его таких разных людей. Это рассуждения Оза о природе собственного творчества, происхождения тех или иных сюжетов. Это настоящий эпос, не только государства, но и семьи, когда сюжет, сдобренный эпическим пафосом и подернутый патиной мифического реализма, уходит корнями в далекое прошлое и в другие страны, откуда родом предки Оза. Сложно не запутаться при этом в степенях родства (рассказ о жене брата деда по материнской линии…)

Герой романа Амос родился в странной семье – его отец, несостоявшийся ученый и мечтатель, читал на 16 языках, а к единственному сыну обращался исключительно отстраненно - «ваше высочество». Его мать читала на восьми языках и страдала от депрессий, которые и погубили ее в итоге. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»? Но странности этой семьи поразительным образом можно спроецировать на израильское общество 40-50-х годов, в котором энтузиазм борцов за права молодого государства перемешивались с потерянностью переселенцев из Европы, прекраснодушный патриотизм подчас граничил с зашоренной агрессивностью, «революционер-первопроходец, одетый в хаки», мог быть «интеллигентом, ставшим рабочим», а в самом иврите не было слов для каких-то современных бытовых вещей, зато термин «вооружение» звучал как грубое словечко на уличном сленге.
Нечто высокое, прозрачное, равнодушное теперь разливается поверх баков с водой, стоящих на иерусалимских крышах, поверх выстиранного и развешанного тут же, на крышах, белья, поверх лома, хлама, рухляди, поверх бродячих уличных котов, поверх грусти и тоски, поверх всех жестяных навесов, примостившихся во дворах, поверх козней, яичниц, лжи, лоханок и корыт, поверх листовок, расклеенных подпольщиками, борющимися с британцами, поверх борщей и опустелых вырубленных садов, одиноких плодовых деревьев, оставшихся с тех времен, когда здесь цвел фруктовый сад…

В тот день в Хулде коровы несли яйца, из вымени овец струилось вино, а эвкалипты истекали молоком и медом. За навесом овчарни появились полярные медведи, а в окрестностях прачечной был замечен японский император, который бродил, декламируя отрывки из писем еврейского публициста Гордона, в горах забили ключи фруктового сока, и все холмы растаяли от счастья. Семьдесят семь часов без перерыва стояло незакатное солнце над кронами кипарисов.
И мальчик растворен во всем этом странном, непонятном и таком волнующе родном мире. Его смешит родная бабушка, «объявившая войну микробам» - стоит ему зайти к ней в гости, она стаскивает с него всю одежду, чтобы постирать-прокипятить ее. Он слушает споры взрослых о судьбе страны, устраивает невольное шоу на выступлении политика, ликует вместе со всем районом 14 мая 1948 года после голосования в ООН о судьбе Израиля, мучается в блокадном Иерусалиме от голода, жары и эпидемий во время войны с арабскими странами. Он вовсю страдает от того непонятного, грязного и захватывающего, от чего страдают все подростки, когда они начинают засматриваться на одноклассниц. И ему еще предстоит пережить то, чего не пожелаешь никому – увлечение отца другой женщиной, депрессию и смерть матери, обвинения самого себя в ее смерти, полнейшую апатию…

В «грусти и тоске» Амос «понимает, откуда он пришел: изнутри клубка, в котором сплелись неуверенность, печаль, претенциозность, тоска, насмешка, бедность, провинциальная многозначительность, сентиментальное воспитание, идеалы, давным-давно канувшие в прошлое, подавляемые страхи, покорность и отчаяние. Этакое прокисшее домашнее отчаяние». Ему приходится напрячь все свои душевные силы и разрубить этот порочный клубок – простить мать, себя и отца, выстроить новые отношения с отцом, женщинами, своей страной, а также сменить свою настоящую фамилию Клаузнер на Оз, уйти жить в кибуц и запросто обсудить с Бен-Гурионом Спинозу и текущую политику.

Читатель же, пока Бен-Гурион довольно подробно развивает свои взгляды перед героем, может подумать и решить для себя, что ему интереснее и ближе в этой книге – грустная и лирическая семейная сага, страстное и полемическое изложение истории Израиля, «портрет художника в молодости», или, может быть, что-то свое. Рецензенту, к примеру, больше всего запомнились те куски из воспоминаний о детских годах героя, где традиционное повествование делает крен в поток сознания, приправленный легкой долей веселого абсурда и незлобного юмора.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе