Яков Тубин как персональный магнит

Театр одного критика

«Что остается от сказки потом, после того, как ее рассказали?» — спрашивал Владимир Высоцкий в «Алисе в Стране чудес». Что остается «потом» от старого спектакля? В лучшем случае — запись на видеоносителе. Но экран не передаст ни актерской харизмы, ни замирающего дыхания зала, ни сиюминутного вдохновения, ни волшебной ауры — ничего. Дух спектакля неуловим, исчезает импровизационная легкость, застывает мертвой бабочкой под стеклом. Остаются еще хрупкие страницы газетных рецензий, а если повезет — глава в монографии. И как потом, через годы, поверить, что было же это чудо — Спектакль?

А что остается после театрального педагога? Его знаменитые ученики.

Яков Соломонович Тубин. Портрет работы Бориса Жутовского (портрет кликабелен)
Яков Соломонович Тубин (1925—1989) не был режиссером, он не вел курсов актерского мастерства. Просто — один из самых любимых преподавателей Свердловского театрального института. Доктор искусствоведения. Историк театра. Критик. Библиофил. Энциклопедически образованный, бесстрашный и свободный, он казался человеком Ренессанса, засланным в серую советскую эпоху на манер Руматы Эсторского.

Анатолий Солоницын, Сергей Арцибашев, Борис Плотников, Николай Коляда, Юрий Мазихин, Ольга Дроздова — вот лишь некоторые его студенты разных лет. Не говоря уж о талантливых корифеях уральских и сибирских театров — этих не перечесть. Мнение Тубина-критика высоко ценил Анатолий Эфрос. Другом юности Тубина был режиссер Владимир Мотыль, начинавший в Свердловском ТЮЗе, им обоим не было и 25 лет, когда Яша Тубин служил в том театре завлитом. Всю жизнь потом Яков Соломонович гордился другом, следил за его успехами, но больше любил не знаменитое «Белое солнце пустыни», а другую, незаслуженно разруганную картину Мотыля — «Женя, Женечка и “Катюша”». Интеллигентный мальчик-книгочей на фронте — это был он сам. И 9 мая был днем его персональной Победы.

* * *


Я так и не поняла, как Я.С. попал на фронт. В начале войны ему было 16 лет. Росточку совсем невысокого: «Куда такой годится маленький — ну разве только в трубачи». Яша Тубин сгодился не в трубачи — он стал десантником-парашютистом. Очень скупо рассказывал о войне и все больше негероическое. Что в самолете занимал мало места — это было хорошо. Но вот что слишком легонький был — плохо: ветром уносило, два раза занесло к немцам, еле выбрался живым и потом уже прыгал с грузом. Я как представила себе еврейского мальчика, чуть не попавшего в лапы фрицам, — от ужаса онемела, а он смеется:

— Возвращались с задания в часть голодные, как черти. Повар-украинец все подкармливал меня и приговаривал жалостно: «Такий малэнький, такий малэнький! Кушай на здоровьичко, може трошки подрастешь». А однажды кто-то в столовой решил меня позлить и начал рассказывать мерзкие анекдоты о жидах — так этот повар набросился на обидчика с кулаками. Больше не лезли.

* * *


Я.С. Тубин (кликабельно)
Он обожал театр с детства. Мечтал, конечно же, быть артистом. Чацким, Гамлетом, Сирано… но рост, его рост… Зато — бездна мужского обаяния. Ходили легенды, что в молодости у него были головокружительные романы с прелестными женщинами. И хотя во времена нашей учебы ему уже было под шестьдесят и он преданно любил миниатюрную и нежную жену Анечку, студентки перед его лекциями все равно прихорашивались и таяли от его комплиментов. Он не скрывал, что ценит хорошеньких актрис.

Он относился к театру, как ревнивый влюбленный, яростно защищая от всякой серости и бездарности. Про одну заслуженную артистку написал: «Актриса исключительно редкой плакучести». Про одного трагика сказал, что в этой роли тот замечательно грызет кулисы. Тубин был признанным авторитетом, «суд Соломоныча» выносил приговор — и ходи потом с этой репутацией. Он не делал скидок на жанр. Говорил, что неважно, драма ли, оперетта или кукольный театр, столица или провинция. Если мы не можем ошеломить и покорить зрителя стопроцентным Искусством — не надо заниматься театром вообще.

Из его последней статьи о постановке классических пьес: «И незачем перед классикой стоять на коленях — эта поза вообще не для творчества. На ее фундаменте надо строить здание по собственному проекту, при этом следить, чтобы какой-нибудь из этажей не оказался висящим в воздухе». Он советовал выбирать классику для репертуара, как врач осматривает больного. Щупает, выстукивает: «Тут болит?» — «Нет». — «А тут болит?» — «Ой, больно-больно!» — «Вот эту пьесу и будем ставить».

* * *


Выступления Тубина на худсоветах пересказывались и разлетались по городу, как свежие анекдоты. В советское время спектакли «сдавались» комиссии управления культуры, и комиссию в Свердловске возглавляла товарищ Х. — всесильная дама из обкома партии. В те времена, когда всякую свободную мысль душили на корню, Тубин смел перечить товарищу Х. Вот одна из таких перепалок, в пересказе старших друзей-актеров. Году в 1971-м Х. требовала запретить в драмтеатре спектакль «Большевики» по пьесе Михаила Шатрова. Это сейчас мы все умные, а Шатрова только ленивый не ругал. А тогда шестидесятник Тубин искренне верил, что злодей Сталин извратил светлые ленинские замыслы, — и потому отстаивал пьесу Шатрова. Товарищ Х. кричит: «Ваш Шатров — оппортунист!» Я.С. отвечает ей дерзкой тирадой. Она вопит: «Вы что тут себе позволяете?» А он: «Да это я Ульянова-Ленина цитирую — страница такая-то, том такой-то». Х. в бешенстве: «Ну, знаете, ваш Ленин тоже был хорош в свое время!»

Позже Х. запретила театру «Современник» привезти «Большевиков» в Свердловск — лично позвонила Олегу Ефремову. Тубин божился, что ее монолог звучал так: «У нас здесь вам не Москва, у нас — заповедник пролетариата. Пока я в области руковожу культурой, “Большевиков” у меня в городе не будет!»

* * *


Когда же худсовет был для своих, без начальства, Я.С. не давал спуску халтурщикам. В ТЮЗе инсценировка под названием «Наташа Ростова». Я.С. обращается к постановщику: «Я все думаю, за что вы так ненавидите Льва Николаевича? Когда Мейерхольд перелопачивал Гоголя — он это делал по любви. Он с Гоголем в экстазе сотворял родное дитя. А вы насильничаете “Войну и мир”, как портовую шлюху».

Сдача спектакля «Овод». Актеры на сцене явно скучают, все ждут — может, спектакль закроют, может, режиссер уволится… Тубин берет слово:
— Как-то Константин Симонов создал потрясающий шедевр военной лирики — стихотворение «Жди меня». Потом развил идею в одноименной пьесе. Потом переделал пьесу в сценарий, вышел неплохой фильм «Жди меня». Потом была песня. Потом опера. Плохая. Затем был выпущен гадкий одеколон. А уж потом появилось туалетное мыло «Жди меня». Так вот, то, что мы сегодня увидели на этой сцене, — это даже не туалетное мыло.

Другому модному режиссеру-гастролеру он сказал после премьеры: «Поздравляю вас, это большая победа над искусством». И ушел.

Но восторгался тоже страстно, и тогда театральный народ ульем гудел: сам Тубин постановку хвалит! Он сразу полюбил первые работы Александра Тителя на сцене свердловской оперы: назвал «Сказки Гофмана» Оффенбаха безупречным воплощением гениальной партитуры. На премьере мюзикла «Беспечный гражданин» в постановке молодого Кирилла Стрежнева (Театр музыкальной комедии), Тубин сказал: «Это — настоящий бунтарский театр, без дураков, вот вам пример творческой дерзости!» Время подтвердило, что у Тубина был безошибочный нюх на таланты. С тех пор Стрежнев уже 25 лет руководит театром, он неоднократный лауреат «Золотой маски», народный артист России. А Титель — главреж Московского музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, тоже народный артист России. Оба воспитали кучу учеников. И талант и вкус у обоих по-прежнему безупречны. А те режиссеры, кому от Тубина доставалось, — кто их помнит?

* * *


У нас с Яковом Соломонычем на 9 мая сложился ритуал. Я звонила ему часов в восемь утра (страшная рань для богемного человека) — хотелось обязательно поздравить первой. Услышать вместо «алло»: «Я вас внимательно слушаю ушами!» Пропеть в трубку на мотивчик его любимого Оффенбаха: «С Днем Победы, с Днем Победы поздравляем очень Вас!» И его веселый голос: «Вечером чтобы вся банда — ко мне на чай!» В этот день он носил специальный пиджак-с-орденами, и тубинский сугубо штатский облик совсем с этими наградами не сочетался. После салюта мы, стайка избранных счастливцев из числа его студентов, заваливались к нему с цветами и книгами. Тубин, в чьей богатейшей личной библиотеке мы паслись, терпеть не мог брать книжки «на почитать». Не могу, говорил, сосредоточиться, все думаю: вот зараза, он эту книжку достал, а у меня ее не-е-ету… Так что по случаю праздника книжки полагалось дарить. Вкуснейшие Анечкины пироги полагалось уплетать. Планами полагалось делиться. Новые стихи, эскизы, мелодии, замыслы, этюды — все тащить к нему.

Владимир Мотыль Бывать в его необыкновенном доме считалось привилегией «любимчиков». Случалось забежать по делу на минутку и застыть в полном обалдении: у Тубина на кухне пьет чай Иннокентий Михайлович Смоктуновский (МХАТ на гастроли приехал), или Владимир Яковлевич Мотыль, или Михаил Андреич Глузский (съемки на нашей киностудии). Посидеть незаметной тенью, послушать их беседу. А он, к тому же: «Знакомьтесь, это мои студенты!» Такое надо было заслужить. Однажды приехал с новой программой Сергей Юрский, и после того, как Я.С. с ним поговорил, всех тубинских студентов — весь поток — Юрский велел впустить в зал филармонии бесплатно, и не начинал спектакль, пока все мы не расселись на полу в проходах. При этом у «любимчиков» была и еще одна привилегия — им приходилось тяжелее всех на экзаменах. Потому что с нас он требовал не только доскональных знаний, но главное — самостоятельных идей. Сам будучи трудоголиком, он обожал любопытных и неугомонных. Лентяев же гонял нещадно — по три раза пересдавали.

Если ты прогуливал лекции «Соломоныча», то мог запросто завалить экзамен: Тубин спорил с авторами учебников, даже с самим Бояджиевым (составитель «Истории зарубежного театра»). Например, Я.С. подразделял творчество Шекспира не на три, а на четыре периода, выделяя в отдельный «Зимнюю сказку» и «Бурю»: помилуйте, ведь это же не комедии, не трагедии и не хроники! Мистические, загадочные фантазии, после которых Шекспир вообще бросил театр! Я.С. заставлял нас искать сюжетные архетипы в драматургии разных эпох, уверяя, что бродячих сюжетов всего 46. А кто сочинит 47-й — тот и гений. А кто нахально спорил, что по версии Веселовского их 36, тот прогульщик: не был на лекции, где Тубин спорил и с Веселовским, а заодно и с обожаемым Бахтиным по нескольким мелочам…

* * *


Тубин преподавал не литературоведам и далеко не философам, а будущим актерам. Ему приходилось учитывать специфику актерского мышления, его слушателям должно было быть интересно, конфликтно. Я.С. умел включить тебя в контекст и сделать соучастником мирового культурного процесса. От него мы узнавали о об экспериментах Питера Брука и Ежи Гротовского. Помню лекцию о «Гамлете» — Я.С. три часа рассказывал о самых знаменитых постановках, от шекспировского «Глобуса» к версии Юрия Любимова на Таганке, от Михаила Чехова к Владимиру Высоцкому, от Лоуренса Оливье — к Даниэлю Ольбрыхскому. Большинство спектаклей прежних лет не снято на пленку, в институте не было никакого видео — он просто рассказывал так, что мы все это видели. Хотелось записывать за ним дословно. Мне тогда пригодилось знание стенографии — многое удалось сохранить и протащить в багаже через границы.

Мы любили Антигону как родную. Царя Эдипа жалели до ужаса. «Старикан Джи-Би-Эс» (Джордж Бернард Шоу) был просто как собственный дедушка — мы цитировали его вдоль и поперек. Я.С. был фанатом Брехта, и мы присоединились к его клубу.

Клод Адриан Гельвеций Самый скучный материал Тубин разбавлял забавными театральными байками. Рассказывает как-то о трактатах Гельвеция, видит: народ скисает — что нам Гельвеций, что мы Гельвецию, за окном на воле весна, апрель…
— А знаете ли вы, — говорит Я.С., — что этот Клод Адриан был исключительно хорош собою? Юношей он был влюблен в великую актрису Адриенну Лекуврёр — ту самую, которая дружила со стариком Вольтером. Гельвеций был влюблен в нее безответно, безнадежно, вечерами сидел в уголке ее гримерной и молча страдал. Она к нему привыкла и не гнала. Однажды в той же гримерной богатый маркиз объяснился ей в любви, не заметив мальчика в углу. Адриенна отвергла маркиза. «Жестокая, что мне сделать, чтобы вы меня полюбили?» — вскричал вельможа. И тут эта умница указала веером на Гельвеция: «Я полюблю вас, маркиз, если вы завтра придете ко мне с вот таким лицом, как у него».

А вот как он объяснил нам понятие «вторая реальность»:
— Был такой главный редактор «Известий» Алексей Аджубей. А так как он был зятем Хрущева, его попросили возглавить делегацию наших кинематографистов для поездки в США. Тогда только что вышел фильм «Овод». И вдруг Евгения Таратута отыскала старенькую писательницу Этель Лилиан Войнич. Оказывается, та жила в Нью-Йорке в страшной бедности и ничего не знала о том, что ее роман так популярен в СССР. Ей было 92 года. И вот к ней в квартирку пришли наши киношники и Аджубей. Натянули экран, и начался фильм. Стриженов, Симонов. Музыка Шостаковича. «Падре!» «Артур, мальчик мой!» Фильм закончен. Свет. Все ждут, что скажет Войнич. А она говорит: «Все это красиво, спору нет. Но… На самом деле все было совсем не так!» Понимаете? Она сочинила невероятную историю, немножко начитавшись «Монте-Кристо», немножко влюбившись в русского террориста Бакунина. И сама во все это поверила. Для нее и для нас реальность романа — на самом деле.

Яков Соломоныч сыпал цитатами из пьес. Мы все вслед за ним — и за Мольером — повторяли «кой черт понес меня на эту галеру» и «ты сам этого хотел, Жорж Данден». А однажды Я.С. заменял коллегу на экзамене по истории советского театра. И так случилось, что попались ему подряд самые оболтусы, ничего не выучившие ни о Мейерхольде, ни об «Оптимистической трагедии». Рассвирепевший Я.С., поставив очередной «неуд», выскочил в коридор, где остальные ждали очереди «на расстрел», обвел нас орлиным взором и вопросил: «Ну, кто здесь еще хочет попробовать комиссарского тела?»

* * *


В 50-х годах он работал в Свердловском театральном институте. По непонятной причине этот вуз вскорости закрыли и превратили в театральное училище. Все педагоги потеряли в зарплате и не могли вести полноценной исследовательской работы. Поэтому Тубин параллельно преподавал эстетику в Уральской консерватории — на его лекциях всегда был аншлаг. В те застойные времена музыканты именно от него узнавали о Фрейде, Ницше, Кьеркегоре, Сартре… Все немарксистское, понятное дело, тогда требовалось критиковать, но Я.С. умудрялся высказывать с кафедры крамольные идеи, чем будил в нас интерес к запретному.

Мог спокойно заявить: «Самая великая книга всех времен — Библия, и нельзя называться интеллигентным человеком, не изучив ее гениальных сюжетов. Особенно рекомендую Ветхий Завет». В эпоху принудительного диамата и истмата это ошеломляло. На Тубина неоднократно посылались анонимные доносы куда надо, но уволить его побаивались, он был членом КПСС — на фронте вступил. Мало того, что партийный, так еще и фронтовик-орденоносец. Он был им в консерватории нужен. Опять же, имя в научных кругах. И кого еще в музыкальном вузе могли посадить 9 мая в президиум, увешанного боевыми наградами?

В начале 80-х группа преподавателей добилась возрождения театрального института, и Я.С. был одним из закоперщиков. Действовали они как диверсанты — изнутри: сначала факультет при консерватории, потом отпочковались в отдельный вуз. Тубина, доктора искусствоведения, назначить ректором не смогли: пятый пункт тянул только на проректора. А он, не сильно унывая, прекрасно сработался с милейшим Владимиром Гавриловичем Бабенко, бессменным ректором по сей день. Недавно прочла в Сети интервью с Бабенко, где он тепло вспоминает рано ушедшего из жизни соратника.

Друзьями Я.С. были лучшие свердловские художники: Виталий Волович, Михаил Брусиловский. Тубин водил нас по мастерским. Прекрасен портрет Тубина работы знаменитого Бориса Жутовского, на котором авторская надпись: «Друг редкий, романтик, театровед, яростный, любимый. Окт. 1986 г.».

* * *


Марина Гельчинская в 15 лет (кликабельно)
С Яковом Соломонычем меня познакомила композитор Ирина Смирнова, друг нашей семьи. Мы с папой пришли к нему за советом. Мне было 15, я пела в народном музыкальном театре и готовилась поступать на актерский. Выглядела на 13 лет, была тоща, неуклюжа, очкастый и носатый еврейский ребенок. Прочла ему комический характерный репертуар. Я.С. прослушал, потом попросил чего-нибудь «драматисского». Изобразила монолог Сони из «Дяди Вани». Я.С. попросил меня выйти из класса и сказал папе (я под дверью подслушала): «Не калечьте ребенку жизнь. Сегодня в этой стране никому не нужны новые Фаины Раневские и Серафимы Бирман. Нужны курносые простушки и фигурястые социальные героини. Пусть лучше поет в оперетте, там сойдет за иностранку».

Промучившись на вокальном факультете три года, я поступила на режиссерский. Счастливая, ловлю Я.С. в коридоре консерватории и хвастаюсь, что поступила к самому Курочкину.
Тубин (ехидно):
— Ну, Гельчинская, ты даешь! Ты хоть соображаешь, что женщин-режиссеров не бывает?
Я (обиженно):
— Бывают!
— Хороших — нет.
— А Кнебель как же?
— Прекрасный педагог. Но не режиссер.
— А Наталья Сац?
— Тоже нет. Она — директор.
Я называю еще одну даму, хриплую от постоянного курева, талантливую, державшую труппу в железном кулаке:
— А она что же, не режиссер?
— Она — не женщина, — отрезал Я.С.

Он вечно поддразнивал и был жутким задирой. При этом всегда был готов выслушать, обсудить твою идею, повертеть ее и так, и эдак, вдруг предложить совсем иной угол зрения. Он мог советовать как никто другой, но с ним полагалось спорить. И в таких баталиях вызревали собственные, выстраданные идеи его учеников. Лучший оппонент в моей жизни.

Выпускной актерско-режиссерский курс СГТИ, 1988 г. Пятый слева — Кирилл Стрежнев, руководитель курса, любимый Мастер. В центре (сидит) — Юрий Мазихин. Крайняя слева — Марина Гельчинская (кликабельно)
На пятом курсе я ставила дипломный спектакль в другом городе. Тубин был оппонентом на защите, и его ждали на худсовет. Три постановочных месяца я жила в этом театре, шлифовала и оттачивала каждую мизансцену. Доводила актеров и себя до изнеможения. Боялась подвести Якова Соломоныча. Он был мой персональный театральный магнит. На него указывала стрелка моего внутреннего компаса. Если бы Я.С. остался недоволен, я бы сгорела со стыда. «Кой черт понес меня на эту галеру!» Когда все закончилось, Тубин подошел ко мне за кулисами и серьезно сказал:
— Теперь я вижу, что женщины-режиссеры — бывают.
А потом повернулся к моим папе-маме, у которых еще не высохли слезы:
— Родители! Не ревите! У вас режиссер сегодня родился.
…Мне пришлось многое пережить после репатриации в Израиль — в том числе и отлучение от любимой профессии на годы. В самые тяжелые дни я вспоминала слова Якова Соломоныча, его веру в мои силы.

* * *


Я.С. любил уральскую природу, русские песни и пельмени, но и свое еврейство носил с достоинством. Даже уральские ребята-самородки из поселковых благодаря Тубину становились филосемитами. Я не раз слышала от однокурсников наивные рассуждения: мол, все евреи башковитые и крутые, как Соломоныч. Бывало, Я.С. угощал нас дома чаем «Высоцкий» и кошерным печеньем и гордо пояснял: двоюродный брат прислал из Израиля. А в те годы даже говорить о родственниках «оттуда» было небезопасно, не то что посылками обмениваться.

Году в 84-м антисемиты из свердловского филиала общества «Память» организовали форменную травлю режиссеров Александра Тителя (оперный театр) и Дмитрия Астрахана (ТЮЗ) «за искажение сионистами русской классики». Яков Соломоныч ринулся на их защиту как на амбразуру. Кричал «в инстанциях», что никто не имеет права душить молодые таланты, и не боялся, как некоторые еврейские деятели, что его самого обвинят в сионистском заговоре. Дмитрий Астрахан в итоге стал преподавать в нашем институте и выпустил блестящий актерский курс. Сегодня он известный кинорежиссер.

Я.С. устроил нам (еще до перестройки) на киностудии просмотр режиссерской версии картины Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм» — многие наши тогда впервые услыхали правду о Катастрофе еврейства.

Сергей Арцибашев На Первом Всесоюзном фестивале документального кино (1988) в Свердловске Тубин как член жюри добился присуждения специального приза фильму «Театр времен перестройки и гласности», о судьбе наследия Марка Шагала. Не могу забыть потрясенного лица героини фильма, сотрудницы белорусской энциклопедии, которую уволили за то, что выступила в защиту Шагала. Картину запретили в Белоруссии, уже поступил приказ начальства смыть пленку, но режиссер Аркадий Рудерман чудом вывез единственную копию на фестиваль. Знать бы, как сложилась судьба героини. А фильм все же показали по Центральному телевидению.

Яков Соломоныч никогда не жаловался. И мы не подозревали, что у него больное сердце. Он умер в 64 года от инфаркта. Жена Анечка говорила, что во сне. В тот беспросветно серый день я дозвонилась на Таганку Сергею Арцибашеву, самому любимому тубинскому ученику. Он немедля прилетел. Долго стоял с нами у гроба и не скрывал слез. Сегодня Арцибашев — главный режиссер театра имени Маяковского, актерства тоже не бросает — снимается у Рязанова и Михалкова. В недавнем интервью Арцибашев признался, что каждый свой спектакль делает так, чтобы не было стыдно показать Якову Соломоновичу Тубину.

Всё есть театр:
Кабаре в гетто
ЛабораТОРИЯ
Шекспир
Кадиш
«Еврейка» в Париже


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе