От двери к двери

Соня Гуральник

Мебель продали во время войны. Оставались книги, много книг. Есть их было нельзя, но ими можно было разжигать огонь, как и делали во многих других домах. Отец работал на оружейном заводе, уходил из дома с рассветом, а возвращался затемно. Мама занималась поисками пропитания, как и все мамы из сказок. С особой нежностью я вспоминаю тряпичную книжку с иллюстрациями и шерстяную шаль, которые я привезла с собой на этот континент. На обложке был нарисован такой деревенский домик с черепичной крышей, а на каждой странице было по животному: на первой можно было увидеть корову с несоразмерно большим выменем, из которого сосал молоко теленок, спрятавшись среди маминых ног; потом шла собака – она лежала на боку, подставив щенкам свои соски, потом кошка – пока котята сосали молоко, она нежно вылизывала их. Еще был аист, выкармливающий только что вылупившегося птенца.

Еды дома не было. Ни купонов, ни денег.
- Плохие времена, дети.
Отец с каждым днем становился все худее и грустнее. Он свирепел по любому поводу: - Я кому сказал, ешьте рыбу!!
Только рыба нам и оставалась – рыба и еще раз рыба. Мама кричала с кухни:
- Война не вечна! Когда закончатся эти холода, мы посадим огородик во дворе. Мне предложили семена. У нас будут бобы, вот увидите, мы будем поливать их по очереди, война не вечна.
- Я бы сейчас мог стать вором, - сказал отец, уставившись в пол. И воцарилась глубокая тишина.

Тогда-то мама и начала посылать нас в дом соседей, где тоже были дети. Там мы пели, читали стихи и придумывали истории, и нам доставались иногда остатки еды с их стола, или хлеб с жареным луком и обугленными шкварками.

Мы предпочитали играть с детьми тех соседей, что жили на углу, там дети не зажимали игрушки. Сломанными ножницами мы ухитрялись вырезать из бумаги фигурки и играли в угадалки или в папу и маму, а иногда, если удавалось найти булавку, в доктора и в уколы.

Однажды мы спросили маму, как она узнает, у каких соседей есть еда, чтобы послать нас туда. И она, покраснев, говорила – по запаху, по запаху готовящихся блюд.

Моей сестре пришла в голову мысль поиграть в войну. Мы залезли, чтобы спрятаться, под матрас соседей – такого большого матраса я никогда не видела. Я подумала, что этот матрас ну прямо настоящий дом и что быть бедным означало как раз не иметь такого матраса.
Мы жили тогда вчетвером в одной комнате, и она была и спальней, и гостиной, и убежищем. Мама готовила во дворе, в такой штуке, которая больше всего походила на шкаф. Мы всегда знали, о чем взрослые говорили между собой.
- Зачем посылать девочек в школу, - говорил отец, - тиф всех нас погубит.
- Дети должны ходить в школу хотя бы для того, чтобы играть, - решительно сказала мама. Так и постановили.

Школьный год мы начали, так и не поняв, хорошо это или плохо, опасно или наоборот, в нашей нищей послевоенной жизни. В школе нам дали книгу из чего-то твердого, не похожего на тряпку, тетрадку, и кусок черного хлеба – свежего, круглого, отличавшегося от того куска большого сухаря, который уже канул в прошлое. Мы всегда хотели объесть только по краешку, но, сами того не замечая, съедали весь кусок. Нам говорили, что на следующий день нам дадут еще, потому что Страна Советов заботится о подрастающем поколении.

В школе мы стали такими же, как все. У нас с сестрой игрушек не было, но во дворе там были разные качели, а в комнатах - деревянные головоломки. Было много всего, и хватало на всех.
Дома мы обычно играли в книги: строили из них дома и разрушали их. Мы представляли, что книги – это такие квадратные солдатики, и командовали ими, размахивая папиным сломанным пером, или щепкой, спасшейся от огня, или обрывком бумаги. Капитаном чаще бывала моя сестра, но и мне порой доставалась эта роль.
- Сколько же жизни отпущено человеку! – часто вздыхал отец.
- Столько, сколько он будет дышать, - быстро отвечала ему мама.
Мама сердилась на папу. Она-то была неисправимым оптимистом, хотя в ее серых глазах застыла грусть и щеки глубоко впали. Я сейчас вспоминаю ее и думаю – чего же ей стоили все эти подбадривающие фразы в те времена.
- Девочки, представьте, ведь скоро лето, - говорила она.

С тех пор, как мы начали ходить в школу, мы уже не были такими голодными. Потом нам начали давать молоко к хлебу. Мир увеличился в размерах. Мы узнали о том, что люди сами строят свою судьбу и говорят на разных языках; мы выучили наизусть цвета и то, что богатые эксплуатируют рабочих, имена деревьев и голоса птиц.
Дети соседей, что жили на углу, наши друзья, рассказали нам, что они собираются переехать в столицу, потому что их отца сделали Комиссаром, и мы пришли попрощаться.
Когда мы пришли, все было упаковано. Они вытащили шкафы, диван, матрасы – все на землю, и там же валялись игрушки. Друзья подарили нам куколку и кроватку для нее.

Я сразу увидела, что эта кроватка – без матраса. Куколка-то была бедной. И тогда мне пришло в голову аккуратно разрезать – сломанные ножницы были очень тугие – большой матрас и вынуть из него шерстяную набивку. Я сделала маленький матрасик. Моей куколке он был нужен, ведь была война, объясняли взрослые. А ведь куклы, хоть и не просят есть, но могут замерзнуть. А у нас дома не было ни муки, ни манки, ни матрасов, только книги, а на улице длинные очереди, и «цены на мясо поднялись до небес», уж не знаю почему, и керосина совсем нигде нет, а после дождей опять похолодало, а окна в доме были разбиты.

Я завернула куклу в мой жилет, положила на кроватку с новым желтым матрасиком. Я закутала ее по самую шею, и в этот момент вошла дама с новой прической и принялась причитать:
- Что ты сделала с моим матрасом, тупая девчонка, что ты натворила! Ради Бога, нет, вы только посмотрите на нее! Ну, это уж слишком.
Я смотрела на нее, пока она меня корила. Я говорила себе, что вот так, наверно, и бывает в военное время. И, не выпуская из рук куклу и матрасик, я очень громким голосом ей ответила:

- Мама говорит, что вы очень хорошая, что даете нам хлеб со шкварками и разрешаете играть с вашими детьми, и что революция захватила всю Россию, и что красные выигрывают у белых, и еще моя мама нам показала в тряпичной книжке, что маленькие всегда рождаются от больших. Этот желтый матрасик только что родился у вашего взрослого и грязного матраса, а вы тут ругаете меня тупой девчонкой и корите меня! Какая вы эгоистка!
С этими словами я встала с пола и ушла. Но куклу и матрасик крепко прижимала к себе всю дорогу, пока шла домой.



Перевод с испанского Анны Школьник


    • Хоббит-еврей, индейцы мапуче и генерал Пиночет

      Сегодня Анна Школьник 29 января 2007

      Анна Школьник
      Однажды к маленькому мирному хоббиту пришли гномы и сообщили ему, что он – Взломщик. Что было потом, мы знаем: маленький хоббит-обыватель превратился в мудреца и таки взломщика. И даже стал победителем дракона. Мне легко представить, что было бы, если бы к хоббиту пришли и сказали: ты – еврей. Потому что со мной случилась именно такая история.
      Все еврейское отскакивало от меня, как заколки от густых волос моей дочери. Но на каждого хоббита найдется Гендальф, который выведет его на чистую воду. Меня сделало еврейкой путешествие в Латинскую Америку.

     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе