Г.Богров. Записки еврея. Свадьба и семейная жизнь

25 сентября 2008
В начале осени отец, мать, я и несколько родственников, в двух польских будах, отправились в город Л. отпраздновать мое торжественное вступление в новую жизнь. Я не имел еще полных шестнадцати лет, тем не менее мое метрическое свидетельство официально гласило о восемнадцатилетнем моем возрасте. Я не радовался, но и не печалился. Разве овца, ведомая на заклание, чувствует, куда ее ведут? Путешествие наше было очень веселое: мы везли с собой собственный оркестр…

Городок Л. славился разгульностью своих еврейских обитателей. Мужья, жены и чада при всякой оказии напивались там как сапожники и отплясывали по улицам, как бешеные, по целым неделям… Мы ехали на долгих. Для отдыха и кормления лошадей останавливались два раза в день, среди степи… Каждый наш отдых обращался в пир. Музыканты доставали свои инструменты и воодушевляли сытых и пьяных. Мужики и чумаки, плевшиеся по дороге, останавливались с разинутыми ртами, завидуя нашему счастью.
- Жидiвьска свадьба! – сообщали они друг другу.
Мать ласково подзывала их и угощала. Водка имеет космополитические свойства. Мужики забывали национальную вражду…
Иногда к нам приставали проезжавшие незнакомые евреи. Их напаивали мертвецки, и они, забыв о цели их путешествия, нередко следовали за нами в продолжение целого дня. Всю дорогу за нами тащился целый хвост лизоблюдов, к великой радости моей гостеприимной матери…

Между прибытием жениха и венчанием в синагоге прошли четыре длинных дня. Каждый день имел свое свадебное значение и наименование, но все они приводили к одному и тому же результату: напивались до безобразия, суетились, горланили, ссорились, дрались, мирились, целовались и отплясывали целой гурьбой, прыгая, как дикие козы. Церемоний этих дней описывать не стоит. Во все время я невесты не видел. Мужская половина не смешивалась с женской, где подруги невесты чинно упражнялись в танцах без участия кавалеров…

Наступил последний день, самый торжественный из всех. В этот день жених и невеста, а нередко и их родители, соблюдают строжайший пост. К полудню церемониально подводят жениха к невесте, а он обязан собственноручно, отвернув голову в сторону, набросить на невесту подвенечное покрывало. На обратном пути жениха осыпают со всех сторон хмелем. Затем невесте расплетают и заплетают косы. Это совершается последний раз в ее жизни, потому что эти косы, составляющие, может быть, единственную красоту невесты, должны пасть на другое утро под неумолимой бритвой или ножницами. К вечеру ведут жениха и невесту в синагогу и, при освещении, венчают под балдахином, с соблюдением, конечно, разных церемоний. Оттуда жених ведет невесту за руку домой, а потом начинается пир до самого утра.

Я чувствовал себя совершенно разбитым и больным. Хотя мое страдающее лицо ясно показывало состояние моего здоровья, за всем тем никому и в голову не приходило освободить меня от тягостного поста. Один только Хайкель сжалился надо мною. Улучив удобную минуту, он подбежал ко мне и сунул в руку два бисквита.
- Беги в свою комнату, запри накрепко двери, да поешь, а то ты совсем дохлый.
- Да ведь грех?
- Пустяки. Не поститься, а шестнадцать раз покушать надобно в этот великий день. Если брак удачен, то на радостях умные люди жрут, а не постятся; если же он выйдет того… то сил надо набрать для супружеской борьбы. Ступай!

Я проглотил бисквиты с жадностью. Быть может, этим я разозлил еврейского Гименея, и брак мой вышел неудачным.
[…]
Под балдахином меня обводили вокруг укутанной невесты семь раз. Как бы я был счастлив, если бы в восьмой раз меня совсем увели от нее на край света! Но не увели, а поставили плотно возле нее и заставили надеть на ее предупредительный пальчик венчальное золотое кольцо. Затем кантор синагоги пропел своим сиплым голосом семь благословений, прочел брачный контракт, мною, впрочем, не подписанный, в котором я обязывался исполнять усердно все супружеские обязанности, а в случае развода отсчитать разведенной супруге двести золотых или тридцать рублей чистоганом. Меня и невесту угостили из одного бокала какой-то кислятиной. Мы едва омочили концы наших губ. Все содержание бокала проглотил кантор и бросил пустой бокал мне под ноги. По принятому обычаю, я мгновенно раздавил его ногою.
- Молодец жених! - похвалили меня близ стоящие женщины, - этот под башмаком у жены не будет.

Сцепив мою руку с рукою моей юной супруги, нас повели обратно в дом невесты… Покрывало моей жены было приподнято, но я на нее ни разу не посмотрел. Я чувствовал непреодолимую усталость. Меня клонило ко сну. Но более всего меня смущали цинические, незамаскированные намеки, нашептываемые мне поминутно то в одно, то в другое ухо бесстыдными шаферами и шафершами.

Ужин был бурный. Содержание многочисленных блюд, казалось, поглощалось не людьми, а акулами. Мало-помалу свадебный ужин принял характер дикой оргии. Водка лилась рекой; одни обнимались и целовались, другие вырывали из рук соседей яства и пития, третьи кружились и прыгали как дервиши, а оркестр гремел фортиссимо и заглушал всех и вся.




Жена, казалось, очень любила меня - конечно, по-своему. Любила она, кажется, больше ту потребность любить, которая жила в ней самой, чем мою особу. Да и что она могла любить во мне? Тощий до чахоточности, некрасивый, молчаливый, застенчивый, нелюдимый, холодный, вечно копошащийся в ненавистных ей книгах, - какой интерес мог я внушить простой женщине, совершенно незнакомой с нравственной или умственной физиономией человека?.. Она была не противна мне как женщина, но я темно сознавал уже, что любить ее, в книжном смысле слова, любить как друга, с которым можно поделиться мыслью, помечтать, я не мог.

Между литературным хламом нередко я нападал и на что-нибудь дельное, научное, над чем стоило призадуматься. Уяснив себе какую-нибудь мысль, расширявшую мой умственный кругозор, распутав какое-нибудь узловатое противоречие, разрешив трудную, по моим ограниченным силам, математическую задачу, естественно хотелось поделиться с кем-нибудь моим сокровищем. Но с кем поделиться? В окружающей меня среде не было ни одной живой личности, которая поняла бы меня. В такие-то минуты, думалось мне, как был бы я счастлив, если бы моя жена была хоть сколько-нибудь грамотна! С каким удовольствием я читал бы вместе с нею, делился бы с нею моими умственными приобретениями!

В такие минуты я ласкался к жене нежнее обыкновенного и заискивал ее взаимных ласк и доверия. Она была очень довольна моей теплотой, отвечала на мои ласки с избытком и, казалось, была совершенно счастлива. Удобный момент, думал я, и с порывистостью своей натуры приступал к делу.

- Хайка…
- Что, Срулик?
- Ты любишь меня?
- Конечно, да.
- Очень?
- Еще бы! Разве можно мужа не любить?
Бессмысленный этот ответ обдавал меня холодом. Но я не унывал.
- Так ты меня любишь?
- Что с тобою? Я сказала уже: да.
- Если бы я попросил тебя о чем-нибудь, ты сделала бы это для меня?
- Скажи, что.
- Нет, отвечай, сделала бы?
- Если только можно, почему же нет? Да, впрочем, я даже и догадываюсь.
- Что?
- Ты, верно, хочешь попросить, чтобы мама сшила тебе новый кафтан. Я ее уже об этом просила. Мне самой стыдно видеть мужа так нищенски одетым. Хороши твои родители – знатно спровадили сына в чужую семью!
- Оставь моих родителей; они бедны. Я не кафтан у тебя прошу.
- Ну, а что ж? Не понимаю.
- Вот видишь, мой друг. Теперь настали для евреев другие времена. Между евреями, хоть изредка, проявляются уже люди образованные. Образованность – набожности не помеха.
- Как раз! Все образованные – распутники и эпикурейцы.
- Ты не говори, чего не понимаешь. Ты знаешь, кто был Эпикур?
- Я их видела несколько раз. Все они – с обстриженными пейсами, бритыми бородами, в коротких кафтанах, без поясов и ярмолок.
На это не стоило и возражать. Я прекращал разговор.

- Да о чем же ты меня просить хотел, Срулик? – начинает жена.
- Не стоит продолжать.
- Да скажи же. Какой ты, право, капризный!
Я молчу. Жена удваивает ласки. Меня опять подстрекает надежда на успех.
- Хайка, учись русской грамоте. Я сам тебя учить буду. Поверь мне, дружок, это легко. А начнешь читать, ты не в состоянии будешь оторваться. Это интереснее всякой сказки из Тысячи и одной ночи.
- Ха, ха, ха, Срулик! В своем ли ты уме? Мне учиться грамоте! Вот смешно!
- Что же тут смешного?
- Я в семь лет едва выучилась еврейской азбуке, которая мне надоела хуже горькой редьки, и теперь, после свадьбы, буду еще учиться русской грамоте. Как бы не так!
- Но, уверяю тебя, ты научишься в месяц. Попробуй.
- Оставь ты меня в покое. У меня и так памяти почти нет, а он еще и остальную пришибить вздумал.
- Хайка, ты не можешь себе вообразить…
- Перестань, пожалуйста, глупости городить. Я вышла уже из тех лет, в которые учатся. Я, слава богу, не девочка.
- Для женщины образование еще более необходимо.
- Я – еврейка, а не благородная дама.
- Будешь грамотна – и дамой будешь.
- Не хочу я быть дамой и не хочу учиться этой гадости. Мне нет надобности уметь вертеться на одной ножке и щурить глазки по-дамски. Надеюсь нравиться тебе и без грамоты.
- А если мне это приятно? Неужели моя просьба для тебя ничего не значит?
- Я русской книги в руки не возьму. Если бы эти поганые книжки не были чужие, то я бы их уже давно сожгла – так они мне опротивели.
- Ну, этого ты, положим, сделать не посмела бы.
- Не посмела бы? Пш… Посмела бы и посмею. Увидишь.
- Увидим.
- И увидишь, если не отстанешь от своей привычки целые дни и вечера ковыряться в этих распутных книгах.

Температура моей супружеской любви понижалась до точки замерзания.



Цитируется по "Отечественным запискам" без сохранения старой орфографии.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе