«Если по сердцу тебе имя»: С. Апт, переводчик Эсхила

Древние греки в русских переводах

7 мая скончался Соломон Константинович Апт. Узнаваемый почерк: уйти накануне годовщины Победы. Завершить труд, праздник предоставить другим. Он был переводчик — тот, кто, сделав свое дело, отступает в сторону, оставляя писателю славу, читателю — радость чтения. Ему самому довольно было обозначиться в книге не полным именем, а лишь короткой фамилией с инициалом: С. Апт.

Языки С. Апт, как нарочно, выбрал такие, что не сулят ни большой популярности, ни денежных заказов — древнегреческий, латынь, немецкий. Латынь и древнегреческий изучал сперва в Харьковском университете, затем в Московском. Немецкий знал с детства.

В Харькове в 20-30-е годы жило множество зарубежных специалистов, в большинстве своем немцев, для их детей открыли школу, которую посещал и кое-кто из местных, в том числе Нёма Апт. Язык первых дружб и высоких обещаний. Одна из загадок военного поколения (Апт 1921 года рождения): кто из них учил в детстве немецкий, не проникся потом ненавистью к языку врага. Скорее, напротив: через язык искали понимания и примирения.

Нет, если внятен ей не щебет варварский,
А наш язык, сумей проникновенные
Найти слова, чтоб речь ей сердце тронула.
              (Эсхил. Агамемнон. Здесь и далее пер. С. Апта)

С. Апт. Фото Е. Калашниковой, источник - "Русский журнал" Защитив диссертацию, Апт рано ушел из науки и преподавания. Не рассматривал перевод как приработок к основной работе или к иной литературной деятельности — перевод стал главным и даже единственным его делом. Из Соломона Константиновича, доцента, превратился в С. Апта — короткая фамилия и скромный инициал под переводом и комментариями, был кропотливым составителем комментариев к переводам и словников к учебникам, то есть служителем дважды чужого текста, и это в эпоху докомпьютерную, когда алфавитную последовательность выстроить — уже подвиг.

Весь Эсхил, несколько пьес Аристофана, «Ипполит» Еврипида, только что обнаруженный Менандр и жанрово близкий «Пир» Платона — эти переводы естественно вырастали из университетской жизни. И все же хотелось, как вспоминал Апт, современности — показать «другую сторону ХХ века». Поэтому в 60-е годы Апт ушел не только от научной деятельности и преподавания, но и от классической филологии в целом, вернувшись к первой своей любви, «к немецкой речи».

Апта чтят прежде всего как переводчика Томаса Манна, Кафки, Гессе, Музиля — он предъявил нам немецкую литературу первой половины ХХ века в ее громоздкости, культурной насыщенности, обреченности. С. Апт не боялся сложностей. Читатели благодарят его за легкость и простоту, за доблесть понятности, приближение текста к читателю. Мало кто спрашивает о цене. А какова цена, рассказал он сам: закончив и перечитав перевод первого тома «Иосифа и его братьев», самый толстый роман Томаса Манна, одну из самых длинных эпопей европейской литературы, он понял, что «ключ» найден только теперь, и начал перевод заново. Потратил еще год, а всего — библейские семь лет. Семь праздничных лет. «Но когда праздник кончился, наступило страшное опустошение», — скажет он Санджару Янышеву в интервью для «Ностальгии» («Новая юность», 2007, № 3).

При такой верности профессии, при жесточайшей требовательности к себе и отсутствии соблазнов, какие могли бы возникнуть у мастера более популярных языков (кто не подхалтуривал с английского? А он знал английский, да только лишний раз не брался), все работы Апта складываются не в случайный ряд, но в творческую биографию, где заняли свое место и Эсхил с Аристофаном и Платоном — начало его пути — и германская, австрийская проза — итог.

Как соединен итог с началом? Вроде бы совсем иная задача — и время, и язык, и жанр другой, проза вместо поэзии. Драма — всего-навсего тридцать-сорок страничек, яркая вспышка на фоне «Волшебной горы». Он как-то проговорился, что в драме его более всего интересовали формальные задачи, постоянно меняющийся размер хоровой лирики, умение вместить непримиримые противоположности в одну строку. По этой фразе взгляд может скользнуть с небрежностью — выходит, не содержательные задачи, не идейные, так, второстепенные? Однако в ремесле грамматика предшествует чтению, решение формальных задач — вдохновенному переводу. В мемуаре для журнала «Иностранная литература» (2005, № 1), который так и назван «Классическая филология», С. Апт пишет: «Но путь к греческим текстам начался для меня, как ясно каждому, кто соприкасался с классической филологией, не с Гомера, Софокла, Платона, а с грамматики, с морфологии, которую мы, по примеру дореволюционных учеников, называли этимологией и в которой главенствовали глаголы». Вот он где главенствует, глагол!

Морфология — учение о форме. Дореволюционное название «этимология» — учение об истине. Сфальшивить в решении «формальной задачи» — упустить истину.

Кто же именем таким
Эту женщину назвал,
Если не провидец богомудрый?
Только вещие уста
Возбудительницу войн
Так наречь могли — Елена:
Это имя значит «Плен».
              (Эсхил. Агамемнон)

В греческом тексте стоит слово «этетюмос» — «истинно». Грекам известно несколько разновидностей «истины», например «алетейя» — «неутаенная, незабвенная», противоположность беспамятной Лете. «Этюмон» — истина изначальная, скрытая в слове, ждущая своего часа. Кто дал тебе это имя «этетюмос» («истинно-истинно», удвоение слога в начале служит для усиления, как «славный-преславный»), вопрошает Эсхил, обнаруживая значимое созвучие «Елена» — «елейн», «брать», «полонять». «Это имя значит “Плен”» — в высшем смысле слова «этимологический» перевод.

Этимология — поиски скрытого в слове смысла, формы, которая не от человека. Язык у греков, как и у евреев, — свыше. Он дан либо природой, как предполагают некоторые собеседники платоновского «Кратила» (это вам не дарвиновская природа: «фюсис», в отличие от Творца, неличностна, но уж смысл, гармония, цель вполне в ее ведении), либо, как предполагают другие собеседники, божественным Законодателем, таким вот «провидцем богомудрым», который нарекает «истинно» Елену. Этимология — еще и поиск первопричины. Задаваясь вопросом об «этюмоне», грек спрашивал, откуда взялось слово, какого оно происхождения, и отсюда уже делал вывод о его значении, о том, куда это слово ведет. Но в таком случае и вся драма — поиск «этюмона», первопричины: лишь отыскав истоки, можно постичь смысл событий.

«История», как и «природа», — одно из имен Бога, а Бог не всегда говорит словами человеческого языка. Говорит сменой времен года, казнями египетскими и обетованиями, говорит победами и поражениями. Говорит с переводчиком, завершившим первую часть своего труда и осознавшим, что придется начать сначала, что черновой труд напрягающегося зрения (был он с юности настолько слаб глазами, что не подлежал и призыву на фронт), труд усталой руки останется втуне — и это поражение переводчик принимает как счастье. Говорит с переводчиком, для которого закончились семь праздничных лет труда и «наступило опустошение» — говорит с ним, чтобы, пройдя через опустошение, смирение, отсутствие «себя» (весь он — в покидающей дом работе), переводчик мог снова вернуться к себе, к своему труду.

Эти циклы — праздничных и тощих лет, опустошения вслед за радостью, беды после победы (именно в такой последовательности) равно присущи и Библии, и греческой драме. Схожи и причины, хотя рассматриваются под разными углами: космическое равновесие (Божий план, высшая справедливость) и человеческая гордыня, которая никак не может сдержать себя и непременно переступит черту, перекосит весы, а дальше — падение. Победитель уподобляется тому, над кем только что свершил праведную месть. Не уподобляйтесь хананеям, не блудите вслед ваалам — но ведь и уподобятся, и пойдут блудить. И в стране, победившей Гитлера, как было Соломону Апту не узнать, что такое пресловутый «пятый пункт» и почему нет ему работы от Москвы и до Нальчика. Тут и «этюмон» особо искать не приходится, вот он у Эсхила: Агамемнон, разрушивший проклятую Трою со всеми ее Приамами и Парисами, не устоит перед искушением ступить на пурпурные ткани, хотя одни лишь боги вправе попирать такое богатство, когда жена (она же вот-вот станет его убийцей) задаст провокационный вопрос: «А как бы поступил Приам, по-твоему?»

Наглые троянцы похитили Елену, оскорбив и доверие, и гостеприимство. Агамемнон возглавил невиданную по тем временам рать, впервые эллины объединились (им и в историческую эпоху союзы давались нелегко), и после десяти лет войны и множества потерь Троя уничтожена, победоносный царь возвращается домой — чтобы жена зарезала его, когда он погрузится в ванну. Разве найдешь в этом смысл? Или только отчаяние?

Тем, кто получил Писание, было несколько легче: они могли бы знать (но часто забывали), что у истории есть Автор, а значит, есть смысл. Греки доходили до отчаяния или до смысла лишь человеческими силами. Нет, не совсем так: был у них помощник и утешитель свыше — язык. То, что можно выразить в слове, — гибель победоносного царя от рук близких, братоубийство и матереубийство, раздоры среди богов — не становится менее страшным оттого, что сказалось, но хотя бы на тот миг, пока звучит слово, отступает бессмыслица.

«Этюмон» приходится искать не только в словах, но в событиях: уходя в глубину времен, хор старцев находит первопричину гибели Трои — преступление Париса и правильно именованной Елены, однако найдется «этюмон» и для гибели Агамемнона — его собственная гордыня, его преступления — как накануне войны, когда он решился принести в жертву дочь, лишь бы не отказаться от похода, так и после, когда чинил расправу над побежденным городом.

Увы, от первого преступленья
Родится дерзость у человека.
Он решился дочь убить,
Чтоб отплыли корабли,
Чтоб скорей начать войну
Из-за женщины неверной.
              (Эсхил. Агамемнон)

А еще глубже — пир Фиеста, наследственная вина: отец Агамемнона убил сыновей своего брата Фиеста и Фиесту же скормил их плоть. Родовое проклятие знакомо и евреям, и грекам. У евреев оно обращено преимущественно в будущее: ваши грехи скажутся на ваших детях. Греки призадумались над первоистоками и выстроили родовое проклятие в обратном направлении.

Казалось бы, дикарское, варварское представление. Но, по крайней мере, удается связать отдельные события в цепочку, и возвращается смысл. Становится понятно, к примеру, почему божество медлит с воздаянием — сначала необходимо выровнять космические весы.

О властительный Зевс, о желанная ночь,
Величайшей добытчица славы!
Ты на башни троянские бросила сеть,
И уйти никому из нее не дано:
Ни великим, ни малым тенет не порвать,
От всесильной беды,
От злосчастного рабства не скрыться.
Зевс-хранитель гостей, пред тобой трепещу,
Это ты в Александра направил свой лук,
Но до срока спускать не хотел тетиву,
Чтоб в широкое небо, в надзвездный простор
Не взлетела стрела понапрасну.
              (Эсхил. Агамемнон)

Космический лучник натягивает тетиву и ждет: поднимаясь и опускаясь, планеты, чаши весов, окажутся друг напротив друга, и тогда — только тогда — уметит его стрела в Александра-Париса, как затем — в Агамемнона. Космогоническая драма Эсхила строится из древнейших метафор, элементов символического языка: лук, весы, ярмо. В самом начале драмы хор вспоминает о том, как Агамемнон стремился надеть ярмо на Трою и на себя самого надел «ярмо рока», согласившись пожертвовать дочерью. Зевс метко стреляет в преступников, а Кассандра-пророчица стреляет своей речью (якобы мимо цели — так думает хор, слыша вопли о скорой погибели царя, — но увы!). В этих древних образах драматург ищет «этюмон»: как за гибелью Агамемнона стоят гибель Трои, и его собственное преступление, и преступление его отца, так за «ярмом», «луком», «весами» должно скрываться что-то еще, главное.

Этот «этюмон» — «сеть». «Сеть» играет в «Агамемноне» вполне материальную роль: моющегося в ванне Агамемнона Клитемнестра опутала той самой пурпурной тканью, будто неводом, — «накидкою огромной, как рыбачья сеть» — и трижды пронзила мечом. «Сеть» впитала в себя качества и смыслы более древних образов: как и «ярмо», она обозначает «рабство», а натяжение присуще ей так же, как луку (это сочетание образов создает динамику процитированного отрывка. В оригинале сближение образов еще более подчеркнуто: «натянувшего древле на Александра лук». Натянутая тетива, а не острая стрела, становится главной в этом образе).

Эсхил последовательно помещает «сеть» во все узловые точки драмы. Гибель Трои, пленение Кассандры, гибель Агамемнона и Кассандры, зловещее в устах Клитемнестры сравнение (если бы все слухи о ранах Агамемнона под Троей были верны, «он весь бы в дырах был, как сеть рыбацкая»), сама Клитемнестра-убийца в пророчестве Кассандры, грядущая (во второй и третьей частях «Орестеи») расплата — все отмечено этим образом. Варьируя различные названия сети и даже специальные термины (а этого добра у греков, любителей охоты и рыболовства, предостаточно), поэт извлекал «этюмон», смысл случайных созвучий. Здесь и ниже нам придется вместо перевода С. Апта приводить подстрочник, чтобы показать созвучия и сближения в оригинале.

В приведенном выше отрывке, где «сеть» и «тенета», в оригинале стоят соответственно «диктюон», самое общее название сети, и «гангамон» — весьма редкое слово, означающее сачок для ловли устриц и губок, в греческой литературе почти не встречающееся. «Мегагангамон», «огромный сачок», что уж и вовсе странно — «гангамон» по определению мал. Зато эпитет практически полностью воспроизводится существительным: дважды повторен слог «га», под конец явится также «м». И все образы сети в драме будут отмечены такими же созвучиями — или это уже не созвучия, а каббала?

«Апейрон амфиблестрон», «беспредельный невод», именует Клитемнестра орудие убийства: «ап-рон, амф-рон». «Аркюс ксюнеунос, ксюнайтиа фоноу» — «сеть соложница, совиновница убийства», клеймит Клитемнестру Кассандра — «кюс — ксю, ксю». Эгисф-мститель (он, единственный уцелевший сын Фиеста, отомстил за отца и братьев чужими руками) выражается витиевато: дескать, попал враг в «тканные плащи Эриний», и тут уж не до созвучий, потому что Эгисф — трус и лжец, и в его слова мы не будем всматриваться в поисках этюмона. Лишь последняя, многообещающая фраза в монологе Эгисфа — «дикес ен херкесин», в «сетях справедливости» — вновь рождает созвучие: «кес ен — кесин». Фраза опасная, обоюдоострая — подхватив ее, хор сулит «дике» — справедливость, суд, кару — самому Эгисфу. В следующей части трилогии — «Хоэфоры» — это и сбудется.

По созвучию вроде бы с самого начала просилось «дикес диктюон», сеть судьбы-справедливости. Казалось бы, вот он — «этюмон». Но какими кружными путями идет к нему Эсхил, подбирая «не те» названия сети, какие-то слишком специальные — «сачок», «невод», «аркюс» — «охотничья сеть», «херкейс» — «ограда, растянутая на колышках сеть». Для большей путаницы Клитемнестра «растягивает на колышках» («перистихидзо», первое значение слова «стих» — «колышек или ряд колышков») не «херкейс», а свой «невод» — «амфиблестрон». Вообще с обозначениями «сети» в пьесе делается такое, что один из комментаторов предположил, будто Клитемнестра, как женщина, просто не владеет охотничьей терминологией, а другой комментатор решил, будто она так увлеклась, что толком не владеет речью. Чересчур психологические объяснения — говорит все-таки не Клитемнестра, а автор. И это он не владеет речью или разрушает привычную номенклатуру охотничьих терминов. Ибо все готовое не годится. Лишь пройдя через неправильные и неточные сближения доберется Эсхил до той этимологии «сети»-«диктюон», что была заложена с самого начала, еще в том отрывке, где воспевался «властительный Зевс», «Зевс-хранитель гостей». «Зевс» он только в именительном и звательном падеже, все косвенные падежи от основы «Ди» (и от той же основы производит Эсхил имя судьбы-справедливости: «Дика — дочь Зевса», «Диос тюгатер»). «Диа ксенион меган» почитают своей песней старцы — только что прозвучавший «в рифму» с «гангамон» эпитет «меган» находит своего законного обладателя. Хотя словарное значение «мега» — «большой, огромный», эпитет этот с гомеровских времен прочно принадлежит богам. И дальше повторяется имя Зевса в косвенной форме: гибель Трои — «Зевсов удар», «Диос плаган» (а вот и еще раз «ган-га-мон»).

Так, быть может, не об истинном имени сети-диктюон речь, а об истинном имени Зевса-Дия?
В пароде, первой хоровой песне, задающей темы всей трагедии — тут и требующая отмщения вина «женщины неверной», и жертва Агамемнона, который, убив дочь, надевает «ярмо рока», и далекие отголоски «сети» — пока еще в этом образе «ярма», и попытки заглянуть в более глубокое прошлое, чтобы найти отблеск будущего, — в этой заглавной песне звучат слова, до невозможности странные в греческой трагедии:

Кто б ни был ты, великий бог,
Если по сердцу тебе
Имя Зевса, «Зевсом» зовись.
              (Эсхил. Агамемнон. Пер. С. Апта)

В подлиннике, признаться, было чуточку проще: «Зевс, кто бы ты был, если это тебе мило [или «свойственно», «филон» — «свой, милый»], так назову». «Великий бог» — усилено в переводе движение к единобожию (начатое Эсхилом и продолженное Платоном, но ведь такое еще робкое, в следующей строфе будет пересказан миф о Кроносе, который был прежде Зевса). «Сердце» бога — образ общий для греческой поэзии и для библейской, но здесь добавленное переводчиком «сердце» спасает от излишней абстракции, от «философского бога» — язычество было, по крайней мере, теплым, а постигая единобожие умом, греки попутно теряли живых и личных богов. Апт, переводчик Платона, очень хорошо знал, куда ведет этот путь.

Великий неведомый бог, предложивший людям то имя, которое ему «по сердцу», чтобы могли они обращаться к нему и раздумывать над этим именем, извлекая из него истину и смысл. Греческая и еврейская поэзия ухитрились прожить многие столетия параллельно, и никто не жалел об этом так, как переводчики, понимавшие, сколь обогатили бы друг друга греческое слово и библейский смысл. Кому и осуществлять насущно необходимое сближение, если не переводчику. Все эсхиловские каламбуры с сетью и судьбой повторить было бы затруднительно, да может быть, и не нужно (хотя в эту игру переводчик охотно играет, «тенета», появившиеся вместо «гангамон», тоже дают сильное созвучие: «тенет не порвать» — «те — нет, не порвать». Или другое прочтение: поскольку «на башни троянские бросила сеть» ночь, «тенет» — «тени», ночной сумрак, зримая «сеть ночи».

Но главный «этюмон» — имя Зевса, и здесь С. Апт восполняет то, чего нет у Эсхила, полнозвучное совпадение, этимологическое главенство глагола: «“Зевсом” зовись!»

Это уж точно библейский ход. Эллин Эсхил искал этюмон в созвучиях имен — существительных, реже существительных и прилагательных — и обращал на гласные почти столько же внимания, сколько и на согласные. С. Апт здесь выделяет одни лишь согласные и приравнивает имя к глаголу, к тому самому глаголу, которым неведомого зовут — «Зевсом» зовись! — который и есть Его имя.

Конечно же, это имя было Ему по сердцу.

И другие переводчики:
Иосиф Флавий
Эльга Линецкая
Лилиана Лунгина
Переводы Пауля Целана
Переводы Леонарда Коэна


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе