Нациoнальность поэта – язык

В Москву приезжал Хуан Хельман — аргентинский поэт, получивший премию Сервантеса в 2007 году (это такой Нобель испаноговорящего мира, до Хельмана из аргентинцев ее удостаивались Борхес, Сабато и Бьой Касарес).

Он приехал эдаким эхом — того времени, когда Латинская Америка представлялась «пылающим континентом», родиной не столько Шакиры, сколько Гевары. Его экспериментальная поэзия перекликается с живой, неэкспериментальной жизнью. Букник пошел послушать стихи в исполнении автора и в переводах Наташи Ванханен и познакомиться с человеком, который был приговорен как диктаторами, так и борцами с диктатурой к смерти, а по дороге сочинял хорошие стихи. Формальным поводом, конечно, послужило еврейское происхождение Хуана Хельмана, его знакомство с языком идиш, его сборник стихов, написанный на ладино, и особая любовь к гефилте фиш.

Хуан Хельман родился в 1930 году в Буэнос-Айресе, в семье эмигрантов с Украины. Третий сын участника русской революции 1905 года. Начал писать стихи в 8 лет, учился на химика, бросил, работал водителем грузовика и продавал автозапчасти. Потом стал журналистом в околокоммунистических изданиях и корреспондентом китайского агентства «Синь Хуа». Коммунист с 15 лет.
Постоянно писал стихи. Первый же сборник «Скрипка и прочие вопросы» (1956) был доброжелательно встречен мэтрами аргентинской поэзии того времени. Создал несколько поэтических групп. В 1963 году угодил в тюрьму как коммунист, вышел из тюрьмы и из компартии, осознав, что пора переходить к вооруженной борьбе. Вошел в партизанскую группу перонистско-геваристской направленности, а стихи издавал в основанных им же левых изданиях, которые объединили всех несогласных с линией компартии.
В 1975 году был послан товарищами в Европу "для обличения несправедливости", которая происходила в Аргентине. Пока его не было в стране, произошел переворот, и началась диктатура, за время которой (1976—1983) без вести пропали 30 000 человек.
Были арестованы и сын Хельмана с беременной невесткой. Останки сына позже были найдены в бетонном сгустке, а о судьбе невестки поэт узнал от представителей католической церкви после долгих исканий: 19-летнюю девушку перевезли в военный госпиталь в Уругвае, где она родила, после чего исчезла. В 2000 году Хуан Хельман обрел уже взрослую внучку.
В ссылке жил по миру, работал переводчиком в ЮНЕСКО. Издавал книги стихов, которые принесли ему признание и славу, как и борьба против нарушения прав человека в Аргентине. В 1979 году опубликовал открытое письмо собратьям по партизанской группе, объясняя свой выход из перонистского вооруженного движения несогласием с линией его руководства, был обвинен бывшими товарищами в предательстве и приговорен к смерти. В Аргентину больше не вернулся, сейчас живет в Мексике. 23 книги стихотворений и 9 антологий. Звание революционера языка и самого «интимного» поэта Аргентины. Политическим автором себя не считает.

Хуан Хельман с внучкой Макареной. Фото с сайта filosofiabizarra.blogspot.comНа встрече с российскими читателями Хуан Хельман был немногословен. Да, этот человек понимает и ценит, что такое осень жизни, и потому его ответы не велеречивы.

«Вы боролись в юности с диктатурой, а с чем бы вы боролись сейчас?» — «С тем же самым — с социальной несправедливостью». «Расскажите о себе» — «…». «Для чего служит испанский язык?» — «???!!! Как любой язык, он служит для чего угодно». «У нас в России много евреев было в революционных группах, а в Аргентине так же?» — «Нет, не так. Еврейские семьи пострадали от диктатуры, как и любые другие, и евреев в антидиктаторских группах не больше, чем любых других аргентинцев». «Какая русская литература повлияла на вас?» — «Мои родители с Украины, брат много читал мне на русском, Пушкина, например: “Как ныне сбирается вещий Олег…”. Наверно, как-то он на меня повлиял. А отец читал мне Шолом-Алейхема на идише…». «Почему вы живете в Мексике?» — «Потому что родина поэта, его национальность — язык. А еще я влюблен в свою жену».

В ваших стихах чувствуется присутствие Бога… — Я не религиозен, но мне это часто говорят. Религиозное и поэтическое чувство роднят экстаз и любовь.
По некоторым репликам выходящей из зала Института Сервантеса публики, сложилось впечатление, что встреча с 76-летним поэтом не оправдала ожиданий тех, кто требует от стихотворца поэтичности во всем — или какой-то особой мудрости и откровений. Он долго читал стихи, слушал свои переводы на русском, потом еще читал. Его книги говорят за него, что добавить?

Nota XX

Не спускаюсь в ад/ поднимаюсь
к сыну моему заточенному
в свою доброту/полет/
красоту/и муку

иду к нему/ убиенному/
распыленному/болью страны
из молчаливых глаз твоих
растут ли огоньки?/
я слышу, как ступает ночь/
по косточкам твоим/ что охают
и пахнут/ при малейшем шаге/
голубкой

переливается твой голос
сынком полка войной заделанный/
напополам/ по областям/
страны/пустыней чистой боли/
сын, что не повторится/
я колочу в ворота смерти/
и требую снять ношу дел/
что ты не совершал.

Перевод А. Школьник


Другой

Багряный конь, как тень
слепого слова,
и неизменный ваш вопрос:
«Скажите, вы это написали?» Нет, не я.
Я по утрам тащусь за хлебом в лавку,
покорно пью какие-то таблетки,
раз восемь в день, чтоб оттянуть конец.
А конь себе летит, покуда слово
взбирается на дерево апреля
и там с вершины воспевает женщин,
на веточке качаясь. Вы сказали,
я это написал? Но где, когда?
И как я мог? Я ежедневно бреюсь
и собственному зеркалу наскучил.
Что вы спросили? О коне багряном?
Кого? Меня?
Вот этого — меня?

Перевод Н. Ванханен



     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе