«Лехаим»: 8 цитат февраля

2 февраля 2013
Февральский «Лехаим» открывает Михаила Берхина, ревизует Марка Бернеса, разъясняет старика Хоттабыча, восхищается Шломо Карлебахом, размышляет о палачах, их детях и жертвах, копается в ишувных сплетнях доизраильских времен, вспоминает забытое слово raspredelenie и пересматривает «Долгую дорогу в дюнах».


Владимир Хазан — о русском журналисте и еврейском активисте Михаиле Берхине:

Мимолетное константинопольское знакомство с Жаботинским, как и вторая их встреча в 1915 году в доме Ахад а-Ама в Лондоне, не сделались сколько-нибудь запоминающимися и не привели к тесным отношениям. И только когда через много лет, в 1923 году, оба обретут эмигрантское пристанище в Париже, придет время для подлинной человеческой и идейной близости — дружбы и полного идеологического и политического единомыслия.


Шауль Резник — о том, что если где написано Бернес, то надобно читать: Кантор:

Если бы Бернес дожил до назначения жидоеда Сергея Лапина на пост главного медиабосса страны, он бы попал в черный список наряду с Мулерманом, Ведищевой и Горовцем. Затем эмиграция и — по старой памяти — тягучий «Мизмор ле-Давид» в одной из бруклинских синагог.


Геннадий Несис — о том, как опытный кадровик принял еврея за прибалта, но вовремя исправился:

Секретарь деканата, громко объявив мою фамилию, сообщила, что на меня имеется персональный вызов из такого-то НИИ и «руководство института не возражает против направления Несиса Геннадия Ефимовича на работу в эту организацию». Хмурый декан предложил мне подойти к столу президиума и подписать соответствующее согласие. Я уже взял авторучку, с тем чтобы покончить с формальностями, как неожиданно на всю большую аудиторию раздался душераздирающий крик, прозвучавший воплем тяжелораненого зверя: «Нет! Нет! Ничего не подписывайте, мы отзываем наш запрос и вообще отказываемся от распределения к нам на работу в этом году!» Я резко обернулся и увидел вскочившего со своего места и размахивающего руками взволнованного мужчину в строгом сером костюме.


Анна Исакова – о красавце-поэте, трагической актрисе и системе Станиславского:

Тогда и случился знаменитый роман-скандал. Забеременев, Ровина решила делать аборт. Но Пен уговорил ее рожать, мотивировав это тем, что нерожавшая женщина никогда не сможет вжиться в образ матери по системе Станиславского. И Ровина родила в начале 1934 года. К этому времени их роман был полностью исчерпан, а продолжался он около двух с половиной лет. В больнице, где великая актриса умирала от послеродовой горячки, пугая ежеутренними сводками о своем состоянии весь ишув, Пен познакомился с молоденькой медсестрой, и Прекрасная Дама перестала для него существовать. Дочь он вообще не видел. А на медсестре потом женился.


Илья Дворкин и другие — про хиппи-раввина Шломо Карлебаха:

Я навсегда запомнил сцену, когда мы снимали про Карлебаха фильм и он вместе со своей рок-группой молился Шахрит в ленинградской синагоге. Это был будний день, и молитва Карлебаха сопровождалась игрой на музыкальных инструментах, что являлось определенным отходом от традиции. Вошедшие в синагогу молодые баалей тшува в нерешительности замерли у входа. Не эпикурсут ли это? Но тут в зал синагоги вошла группа ленинградских стариков, прошедших через запреты и преследования. Они незамедлительно присоединились к молитве.


Михаил Горелик — о том, что до встречи с Волькой Хоттабыч на самом деле жил не в бутылке, а в Касриловке:

Советская власть руками юного пионера освобождает евреев из политического и духовного заточения, в котором они пребывали тысячи лет, приобщает к новой прекрасной жизни. Добрый сердцем Хоттабыч, хотя и не сразу, пережитки еще слишком сильны в нем, но в конце концов отряхивает прах Средневековья, от всей души принимает новую жизнь, убедившись с помощью юных пионеров в ее истине, добре и красоте, и совершенно ассимилируется, оставляя от прошлого только этнографический пустячок: милые его ногам и сердцу расшитые золотом, с загнутыми носами туфли. Что важно, он добровольно отказывается от мнимого всемогущества и каббалистического чудотворства. И то дело: чудеса совершенно нерелевантны советской жизни, не решают никаких проблем, только создают новые, совершенно нелепы, бессмысленные, как говорил реб Волошин, чуда. А в нашей юной советской стране этого не надо, в нашей юной советской стране, как говорил реб Некрасов, воля и труд советского человека дивные дива творят. А трах-тибидох не нужно, уж как-нибудь обойдемся.


Юлия Меламед — о детях палачей:

Хелен смогла встретиться с дочкой своего мучителя, приехать в Плашув и на месте рассказать, как все было. Вот здесь он тренировал собаку, чтобы та умела рвать людей на части. Тут ездил верхом на белой лошади. Там он расстреливал. А здесь все время лежала хозяйка и делала себе маски. «Я знала, какую шляпу он надевает, когда идет убивать». «А потом я перестала бояться смерти, потому что поняла: когда-нибудь он убьет и меня». «Он любил свою работу». И тут Моника, которая так ждала этой правды, стала говорить, что... (правильно!) Холокоста не было, что убивали только некоторых евреев, «из санитарных соображений», потому что те не мылись.


Ирина Мак — о еврейской мелодии в совсем нееврейском фильме:

На одном фото камера задерживается. Прелестная девочка, с темными кудрями и нежной улыбкой. «Еврейская девочка», — понимает просвещенный зритель и, словно в доказательство догадки, слышит запись. Патефон открыт, как будто хозяева вышли на минуту. И пластинка на месте. Мощный высокий голос выводит псалом: «Б-же, Б-же, зачем покинул Ты меня?» Музыкальный момент длится пару секунд, но те, кто в теме, успевают опознать и язык предков, и мелодическую интонацию, которую не было шансов в те годы услышать с экрана. Сегодня я знаю: это пел Йоселе Розенблат — прославленный кантор, обладатель редчайшего по диапазону (две с половиной октавы) и качеству лирического тенора.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе