Работы

 

  • Шабат, XXII век

    |  26 апреля 2009, Нелли Шульман  | 

    Я вышел из кабины нуль-Т на углу Яффо и Кинг Джордж и очутился в залитом низким, сияющим светом раннем иерусалимском вечере. Справившись по карте в кабине, я знал, что сейчас мне надо углубиться в путаницу переулков Меа Шеарим. Я пересек пустынную улицу и пошел вверх.
    - Каммерер?»
    Я спокойно повернулся к говорившему. Он уже стоял рядом со мной — а я даже не заметил его движений. Старею. Впрочем, передо мной был, хоть на отдыхе, но Прогрессор, да еще и из лучших в своем выпуске, если верить его досье.
    Именно так и сказал Экселенц, отправляя меня сюда.
    - Он в длительном отпуске, - проворчал шеф, сцепив над тем самым досье — в этот раз хотя бы не бумажным, а на кристалле, - длинные костлявые пальцы.
    - Причина? - поинтересовался я.
    - По личным делам, - плохо скрывая отвращение, ответил Сикорски. «Как раз после
    того провала в Островной Империи. Не понимаю я нынешних правил — трое людей мертвы, один пропал, а единственного свидетеля не то что не допрашивают, а даже на рекондиционирование не отправляют. Формальная беседа с психологом, первый рейс на Землю — и поминай, как звали. Найди его, расспроси подробно, постарайся уговорить на глубокое ментоскопирование».
    Я послушно повторил задание.
    По Экселенцу было видно, что он еле сдерживается — чего стоило хотя бы короткое, но емкое упоминание о допросе. Впрочем, у нас, в КОМКОНе-2 не допрашивают, у нас беседуют. Вот как я сейчас я с этим, как его там, Гансом.
    Он все время был в движении — как раз таким я их и представлял себе, кстати. У него дергались губы, пальцы, брови, он то вскакивал со скамейки, то садился на нее, то придвигался ко мне, то отъезжал на расстояние вытянутой руки.
    - Я все написал, - почему-то радостно прокричал он, и достал из кармана пачку смятых, испещренных мелкими крючками листков. «Все вспомнил, и написал. Вот, возьмите с собой...туда. Вы же прочитаете, да? Прочтите, пожалуйста. Там все описано, с начала сотворения мира и до конца его».
    Я принял нетяжелый сверток и посмотрел ему в глаза. Они были темно-серые, с золотистыми искорками, и совершенно не человеческие. Такие я видел в разных местах и у разных существ, но на Земле — впервые.
    Впрочем, и в этом городе я был в первый раз.
    -Я вам дам пропуск, - сказал мне тогда Горбовский, - «дам, конечно, Максим. Только вы поймите, - тут Леонид Андреевич помолчал, - «навряд ли вы от него чего-то добьетесь. Раз уж этот ваш Ганс там....» - он не закончил и только помотал головой, будто желая стряхнуть что-то с макушки.
    - Мне пора, - поднялся я. «Спасибо за....текст».
    Ганс сидел, сгорбившись, глядя на небо, и будто не замечал ничего вокруг. «Сейчас придет Шабат» - напевно сказал он и повернулся ко мне. «Уезжайте, Каммерер, уезжайте от нас. У вас ведь есть, - он усмехнулся, - пропуск?».
    - Да, - ответил я, не в силах взглянуть на него.
    Ганс поднялся во весь свой немаленький рост и раскинул руки, будто желая обнять весь город вокруг него. «Вот она идет, благоухающая мирром и алоэ, спускается из пустыни...» - забормотал он, и будто по волшебству, подвалы и подворотни отозвались ему сотнями приглушенных голосов, мужских и женских.
    И, пока я быстро шел, почти бежал к единственной в этом городе кабине нуль-Т, все время нащупывая в кармане свой пропуск, они преследовали меня, звали, манили на всех языках Вселенной.
    «Выйдем, друг мой, навстречу невесте, встретим Субботу вместе....праведник возвысится, как сосна, как кедр ливанский, мир вам, ангелы мира...» - дальше и дальше, расширяясь, возвышаясь, поднимаясь в небо, туда, где над городом уже нависала огромная тень Горнего Иерусалима — научного госпиталя, с которого через несколько минут разольются на улицы и площади невидимые лечебные лучи покоя и радости.

  • Иерусалимский синдром

    |  26 апреля 2009, Надежда Мелехова  | 

    Шамис шел по длинному коридору в Круглый зал Института психиатрии, погруженный в мысли о предстоящем симпозиуме. Обязанности директора Института психиатрии, которые занимали профессора Шамиса последние десять лет, начинали его угнетать. Ему надоело постоянно думать о разных мелочах: будь то ремонт или поиски денег на исследования. И даже – какая нелепость! – быть всегда приветливым и разговорчивым. Вот и теперь, когда приедет этот напыщенный комиссар, он должен будет ему улыбаться. «Малоизученный синдром, - думал про себя профессор, - что этим военным приспичило сюда являться по каждым пустякам, полтора десятка случаев, а раздули проблему масштабом на всю страну – угроза государственной безопасности у них возникла, дармоеды. А вот и эта бритая физиономия». У входа в зал его действительно ждал человек, он был высокого роста, в форме. Вид его был безупречен. Профессор ему кивнул и вежливым жестом пропустил комиссара в зал заседаний, который уже был полон.
    В центре зала на стуле сидел человек лет 30, он был спокоен и даже расслаблен. Все с нетерпением ждали объявления последних результатов исследований и собеседования с больным.
    Профессор Шамис встал.
    - Давайте начнем. Скажите, как давно это началось?- обратился он к пациенту.
    - Два года назад.
    - Опишите, как это происходит.
    - Это похоже на облако, меня накрывает теплое облако. И я вижу город. Я стою на улице, вокруг люди, слышатся голоса. Обычный день. Я не различаю слов, они говорят на незнакомом мне языке, но чувствую их дружелюбность и открытость. Там много света, солнца, тепла. Я стою у стены, сквозь волосы чувствую, как прикасаюсь кожей головы к выступам теплого камня. Я знаю этот камень, знаю этот город. Это Иерусалим.
    Комиссар вскочил.
    -Вы знаете, что Иерусалима больше нет? Вы знаете, что в результате техногенной катастрофы его уже более 70 лет не существует?
    - Да.
    Профессор Шамис посмотрел на комиссара, положил руку ему на плечо и усадил обратно, затем спокойно продолжил.
    - Почему же по-вашему это Иерусалим?
    - Я так чувствую. Там везде ощущаешь Его присутствие, Создатель хранит Иерусалим для нас. Будет Новый Иерусалим, Другой Иерусалим.
    - Остановитесь,- вскрикнул комиссар и наклонился к профессору. – Я надеюсь, Вы понимаете, насколько опасна эта болезнь. Даже здесь слишком много ушей для такого бреда, - продолжал он шепотом, - мне нужно мобилизовать людей на войну, готовить их к смерти. А они пойдут за ним, этим юродивым. Это нужно прекратить, я настаиваю.
    Профессор посмотрел на комиссара, потом на пациента.
    . - Комиссар, - профессор наклонился и прошептал военному комиссару почти в самое ухо, - комиссар, а Вы не допускаете, что все-таки есть на свете Другой Иерусалим? Вам не хочется просто верить?
    - Я не могу себе это позволить, профессор. Кстати, а эта болезнь заразна?
    - Думаю, что нет…
    Профессор откинулся на спинку стула, он почувствовал как на уровне плеч и затылка на него накатывает теплая волна плотного воздуха. Где-то вдалеке шумела улица, ему стало приятно и хорошо.
    - Профессор, Вы меня слышите? – рука комиссара в белой перчатке трясла его за плечо.

  • На реках Вавилонских

    |  24 апреля 2009, Ян Шапиро  | 

    - Ну, снимай комбинезон, надевай пижаму...
    - А когда наступает суббота?
    - Сегодня – почти утром. Папа тебя разбудит, спи!
    - А почему утром, а не на закате?
    - У нас тут нет закатов, сыночек. Где ты видел закаты на Бабеле? К нам специально прилетал рав Шмуэль и рассчитал нам время шабеса правильно, по иерусалимскому времени. Давай, Шломо, ложись спать. Времени уже четвертый квадрант ночи!
    - Мамочка, только расскажи мне еще что-нибудь!
    - Ну хорошо... Что тебе рассказать?
    - Расскажи мне про Иерусалим.
    - Я ведь тебе уже рассказывала, – и вчера, и позавчера.
    - Расскажи еще раз, мамеле!
    - Иерусалим очень красивый. Он окружен высокими башнями, в нем большие красивые дворцы, и вода течет прямо по улицам.
    - Ее можно пить?
    - Конечно, можно. Она очень вкусная, и...
    - Как сок из тюбика?
    - Как сок, и даже еще вкуснее. А воздух в Иерусалиме пахнет медом, и горными травами, и...
    - А как он регенерируется?
    - Его регенерирует Всевышний.
    - А горные травы – это как?
    - Не знаю. Надо спросить у папы.
    - А когда папа вернется? Он пошел на субботний сеанс связи, да?
    - Да, Шлоймеле. Он молится с нашим миньяном, евреями Гончих Псов.
    - Я тоже хочу молиться с папой!
    - Вот вырастешь, и будешь молиться в папином миньяне. А чтобы вырасти, нужно хорошо кушать и много спать.
    - Мамеле, а почему папа молится по дальней космосвязи?
    - Потому что в нашей звездной системе совсем мало евреев. А чтобы получился хороший молитвенный сигнал, нужно собрать миньян.
    - А то Всевышний может не услышать, потому что мы далеко, да?
    - Нет, Он нас везде видит и слышит.
    - Мамеле, а Иерусалим большой?
    - Очень большой. А вокруг города евреи пасут овец, там растут маслины, виноград...
    – Как те гидропонные ягоды, что папа мне принес на день рождения?
    - Да, как те ягоды... и еще там всегда тепло.
    - Как в детском медотсеке?
    - Даже теплее, – и пахнет не лекарствами, а сладкой водой и горными травами. Там все ходят без скафандров и защит-комбинезонов, и можно ничего не бояться, потому что там все евреи.
    - А метеоритная защита там есть?
    - Вейз мир, откуда в Иерусалиме метеоритные тревоги?! Там даже радиация сама дезактивируется! А еще в Иерусалиме есть Храм – он самое красивое место в мире, в нем живет Всевышний. А евреи ходят к Нему в гости. В Храме несколько больших отсеков – для мужчин, для женщин, для левитов...
    - Левиты – это как дядя Стардаст Левит, который работает продавцом воздуха в космопорте?
    – Да, голделе.
    - Мама, а зачем же мы улетели из Иерусалима?
    - Так захотел А-Шем. Он наказал нас за то, что мы плохо себя вели и Его обижали. За это Он рассеял нас по всем звездам, и теперь нам приходится жить среди чужих инопланетных гоев. Но когда мы исправимся, Он перенесет нас в Иерусалим и будет жить вместе с нами. Он соберет нас отовсюду: из Цора и Куша, с Южного Креста и созвездий Иордана и Тигра. Мы вернемся и будем жить в Иерусалиме. Спи, маленький, спи...
    - Мамочка, спой мне еще «Ве шано або б-Ирушалаим»!

  • Стена

    |  24 апреля 2009, Марк Кац  | 

    Когда второй храм схлопнулся, Тит и его солдаты очень испугались, но потом решили говорить всем, будто они сами его разрушили. А люди, которые были в храме, растерялись. Восточная стена соединилась с западной настолько быстро, что никто не успел выбраться из храма. Так с тех пор и живут в стене. Жить внутри довольно скучно. Развлекают только записки, которые кто-то снаружи вкладывает в щели стены. Население храма дружно читает эти послания, обсуждает, даже пытается отвечать – тоже пишет записочки и всовывает в щели изнутри. Увы, переписку с внешним миром наладить не удаётся. Есть от чего приуныть. Но все верят, что недалёк тот день, когда стена начнёт сужаться и свернётся в узкий обелиск. Тот, в свою очередь, через две тысячи лет сожмётся в маленький куб. И тогда, говорят, в Иерусалим придёт Бог. Он положит храм-кубик в карман и уйдёт в лучшие места, и всем будет хорошо.

  • На восьмой день после рождения Хави

    |  23 апреля 2009, Ирина Скачко  | 

    На восьмой день после рождения Хави пришли из детской поликлиники. Педиатр и медсестра долго пробирались сквозь влажное цветастое белье, которое сушилось почему-то прямо в доме. Ребенок лежал в деревянной люльке. Около – только глухая старуха. Ни матери, ни отца. Вся многочисленная родня громко разговаривала в соседней комнате, не выказывая никакого интереса к тому, что происходило у колыбели.

    Хави померили, взвесили. Послушали сердце. Попытались достать вату из ушек, но дремавшая до сих пор старуха резко дернулась и куриными пальцами схватила врача за руку.

    – Ладно, ладно, я не буду трогать уши, – устало сказал педиатр. Скорее себе самому: глухая снова погрузилась в дремоту. Потом обернулся к медсестре:
    – Пиши: домашние роды, девочка, 3100, здорова, условия проживания нормальные. Что смотришь? Пиши «нормаальные». Они просто чужаков не любят… А живут не хуже нас с тобой.

    Ушли сами. Опять брели по запутанным улочкам мокрых простыней. Пару раз мелькали чьи-то тени, но никто не вышел попрощаться. Как только за ними закрылась дверь, в детской зашумели, засмеялись громко, как на рыночной площади. Зашелестели накрахмаленные скатерти, зазвенела посуда. Старухе налили вина и подарили бусы. Материнские руки заботливо вынули турундочки из ушек Хави, а потом подхватили, прижали к мягкому молочному и унесли во двор – спать на свежем воздухе.

    В доме не протолкнуться. Все пришли посмотреть на последнего ребенка, рожденного в Городе. Мать Хави уже немолода и больше в Иерусалиме рожать некому. Когда Хави вырастет, ей придется выйти замуж за какого-нибудь старика, чтобы продолжить род. Или бросить своих и уйти к чужакам. Как многие теперь. Назад возвращаются редко. Почти никогда. Сейчас в Городе из возвращенцев живет только Яэль. Ей позволили вернуться, но запретили говорить. А она и не пыталась.

    Вот она, побывавшая вне Иерусалима, добровольно немая до самого конца, теперь молча улыбается, помогает женщинам готовить праздничный обед. Яэль – несчастнейшая из иерусалимцев. Заглянула за край и носит в себе увиденное как кувшин с ядом. Только бы не расплескать, не отравить всех своих близких – а их, иерусалимцев, осталось всего полсотни. Только бы не отравить этих и тех, кто в течение века укладывался на покой в маслянистый чернозем Святого Города.

    Поздно вечером гости замолкают, чинно рассаживаются и хозяин дома по традиции начинает читать «Из последних дней жизни Ребе Елизара». Яэль незаметно выскальзывает из комнаты. Но густой тягучий голос догоняет ее за порогом.

    – …И понял Ребе, что силы покидают его. Посмотрел он на тех, кого увел от смерти. И сказал: вот перед вами – Иерусалим, здесь живите. Об одном прошу: не слушайте никого, кроме тех, с кем пришли, и детей их, и детей детей их. Ибо осквернят вас и лишат Иерусалима навсегда и вновь отправят скитаться на веки вечные...

    Где-то во дворе захныкала маленькая Хави. Воздух пах липовым цветом. Вдалеке стучал сотней барабанов поезд «Кишинев-Бендеры».

  • Минуй нас пуще всех печалей...

    |  23 апреля 2009, Nikkori  | 

    Хана остановилась и принюхалась. Нет, показалось. Священный город Иерусалим стал опасен для коренных его обитателей. Нет, нет, вовсе не смешных и неуклюжих двуногих, а настоящих владельцев этих мест, живших здесь с начала времен — юрких, ловких и вездесущих хвостатых властителей города. В последнее время крысам жилось несладко. Коварной Саре, что торгует всякой мелочевкой у Музея фуникулера, племянник привез какой-то новомодный яд. Сколько юных блестящих глаз и умудренных опытом седых хвостов сгубил этот яд! Рыжий Хаим, под покровом ночи пробравшийся в дом Сары, рассказывал, что в доме стоит божественный аромат, сладкий и терпкий , заставляющий позабыть самого себя и искать источник волшебного аромата. Хаим, в отличие от многочисленных своих сородичей, сумел удержаться и не попробовать яда, вернувшись, он стал героем всего квартала. За ним всюду по пятам ходили маленькие крысята, и даже почтенные крысы обнюхивали его при встрече. Так этот придурок, желая прославиться на весь город, собирался наведаться еще и в лавочку Сары — туда ему и дорога, шлимазлу, ведь ясно же, что в лавке Сара поставит втрое больше яда, чем у себя дома и в домах всех своих сестер, вместе взятых.

    Хана побежала дальше. Она направлялась в Храм Гроба Господня. Сегодня был праздник, а значит, опять подерутся чьи-нибудь духовные лица, а когда дерутся духовные лица, сообразительный нос всегда найдет, где стянуть хорошую краюшку хлеба. Нет, что-то не так. Канализация пахла не так, как обычно. Как-то слишком уж …чисто. Так пахнет на подходе к подвалу самого роскошного частного детского сада в Иерусалиме, где, говорят, все вылизывается и дезинфицируется каждых сорок пять минут — брешут, конечно, но даже подумать противно. Хана снова остановилась. Чутье подсказывало ей: домой, скорее домой, подальше от этого мерзкого запаха чистоты, наведаться в овощную лавку на углу, поужинать и спать. Хана хорошая девочка, Хане не нужно, чтобы за ней бегали крысята, а почтенные седые и толстые крысы обнюхивали ее при встрече, так домой, домой же! Но вдруг Хана уловила незнакомый запах — такой приятный и смешно щекочущий ноздри. Что бы это могло быть? Может быть, это французское мыло, о котором столько рассказывала тетушка Мири? А Хана-то ничего душистее кондиционера для белья и не нюхала в своей жизни. В самом деле, не может ведь порядочная крыса заниматься такой ерундой, вот картофельные очистки или корки хлеба — это совсем другой разговор. ...Может быть, один разочек и можно? На минуточку, всего на одну минуточку, вот только понюхаю, и сразу же побегу в храм... А лапки сами уже несли ее навстречу усиливающемуся манящему аромату — сладкому и терпкому.
    Ее съела кошка. И откуда было в такой час в канализации взяться кошке? Голодные желтые глаза сразу заметили маленькую, ошалело бегущую на запах крыску. Такую маленькую, что и наесться-то не получилось, так, желудок подразнить.
    Священный город Иерусалим, храни своих детей от бедности, от жадности, от тщеславия, но пуще всего — от любопытства.

  • Молитва в саду

    |  23 апреля 2009, Инна Грановская  | 

    Солнце палило нещадно, злое, какое-то совсем не весеннее солнце. Дорожная пыль клубилась, делая воздух почти непрозрачным, ложилась на волосы, одежду, скрипела на зубах. Отовсюду неслась громкая гортанная речь, сливавшаяся в общий гул. Народу было так много, что приходилось двигаться чуть ли не в сплошном потоке, то и дело, натыкаясь на чью-нибудь спину. Евреи из Вавилона, Александрии, Рима, прибывшие в Иерусалим на Пасху, превращали город в огромный гудящий улей. Шимон засмотрелся на показавшийся вдали золотой купол и чуть не споткнулся о крепкого, богато одетого мужчину, внезапно рухнувшего на колени и принявшегося целовать землю, громко бормоча что-то в горячий песок. Шимон без труда разобрал «…если я забуду тебя, Иерусалим…».
    - Ты заметил, - шепнул он Марку, - каждый раз обязательно кто-нибудь бухается прямо перед нами и читает этот псалом. То, что за ним люди идут, его не волнует. Я себе ногу сломаю когда-нибудь об этих псалмопевцев. Или шею.
    - Да ладно тебе, не ворчи. - Марк похлопал Шимона по плечу.- Это сейчас – сел в самолет и за полчаса долетел куда надо. А человек, может, месяц добирался. Год деньги копил, чтобы сюда попасть.
    - Да уж, конечно, не ел, не пил… Особенно этот. Посмотри, у него же все пальцы в перстнях.
    Шимон и Марк свернули на восток, к Елеонской горе. Дышать стало заметно легче, хотя жара и не думала спадать. У Кедронского ручья, как обычно, сделали привал. Легкий ветерок шевелил кроны оливковых деревьев, вода красиво мерцала под лучами заходящего солнца.
    - Знаешь, мне кажется, сегодня нам повезет, - сказал Марк, пристально глядя в сторону сада, словно пытаясь загипнотизировать растущие там деревья.
    - Интересно, почему? – хмыкнул Шимон
    - Не знаю, просто у меня чувство такое.
    - А, - насмешливо протянул Шимон, - ну, тогда можно не волноваться.
    Марк покраснел и запустил руки в рыжую шевелюру.
    - Слушай, я вот о чем думаю, - тихо произнес он, глядя на воду, - Допустим, заберем мы его.
    - Спасем. Спасем, а не заберем, - поправил Шимон.
    - Ну, хорошо, спасем, заберем, какая разница, как называть. Ты представляешь, что из этого получится? Я – нет. Вот, возвращаемся мы в наше время. Вместе с ним. А куда? Куда мы возвращаемся? В Иерусалим? Черта с два! Я не знаю, какой это будет Иерусалим! Может, лучше, а может, и хуже. А, может, вообще никакого Иерусалима не будет! Мне, если честно, просто страшно. Тебе нет?
    - Не знаю, - пожал плечами Шимон. – Мне дали задание, которое я должен выполнить – вот и все. А как все будет… Что об этом думать? Как будет, так и будет. Знаешь, те, кто проект разрабатывали, не глупее меня. Пусть они думают, это их дело. И потом, это же не просто так затеяли. Представь, сколько людей удастся спасти – ни тебе крестовых походов, ни инквизиции, ни погромов, ни холокоста.
    - Думаешь?
    - Даже не сомневаюсь. Миллионы, миллионы людей!
    - Это да… А его точно в Гефсиманском саду арестовали? Может, мы не там его ищем?
    - Там. Там мы его ищем. Просто, пойди угадай, в каком году это было. Разброс лет в тридцать, как минимум. Придется еще помотаться. Хотя, я забыл, у тебя же предчувствие… Ладно, пора идти, солнце зашло уже.
    Они поднялись и пошли по направлению к Гефсиманскому саду. Здесь в густой тени олив, в пышной весенней зелени легко можно было остаться незамеченными. Иерусалим за пределами Храма почти обезлюдел – жители справляли первый седер. На город спустились густые сумерки.
    - Не выйдет, - зевнул Шимон.
    Марк не ответил. Он был почти уверен, что сегодня все будет кончено, и эта непонятно откуда взявшаяся уверенность крепла с каждой минутой. Сердце колотилось, лицо горело, а руки, напротив, были неприятно холодными. Он приложил ладони к щекам. «Господи, - думал он, - ну почему это должен сделать именно я. Я не хочу, я боюсь. Сделай так, чтобы мы его не встретили. Сделай так, чтобы этот проклятый проект провалился. Я понимаю, Господи, инквизиция, холокост, надо спасти людей. А как же я, Господи? Я хочу вернуться домой, хочу увидеть свою семью, хочу, чтобы все было, как раньше. Я же тоже человек! Господи, пожалей меня!»
    - Вот он! – Шимон бесшумно встал и достал шприц с мгновенно действующим снотворным. – Посмотри, вроде молится… Ты что, заснул? Пошли быстрей!
    «Пусть все идет, как идет. Пусть, Господи, все будет, как Ты хочешь», - еле слышно прошептал Марк, резко поднялся и пошел вслед за Шимоном.

  • Утро стало вечером

    |  21 апреля 2009, Дмитрий Устинов  | 

    Утро стало вечером. День, наверное, слишком занят, чтобы заходить к нам. Сейчас я как раз собираюсь ложиться. Вот заходит моя бабушка. Вся семья уверена, что она давно уже сошла с ума. Видите ли, им не нравится, что она все бормочет что-то там про этот свой Иерусалим. Правда, дело осложняется еще и тем, что она частенько не узнает их. Но, будь моя воля, я бы тоже их не узнавал. Может, уже не узнаю. А с бабушкой мне всегда было весело и спокойно. Очень редко такое бывает, когда и весело и спокойно, а с ней бывает. И даже теперь, когда каждый вечер она задает один и тот же вопрос:
    - Ты бывал в Иерусалиме?
    - Нет, бабушка.
    - Как не хорошо врать бабушке.
    -А я и не вру, -я, просто не договариваю.
    -Ишь, - выкрутился. Мы где?
    - Дома, бабушка.
    - А дом наш где?-
    В Энске, бабушка.
    - Ну, вот, теперь точно врешь,- какой же это Энск, когда это Иерусалим.
    - Хорошо, хорошо, бабушка, - Иерусалим
    При этих словах она всегда улыбалась своей хитрой (я в детстве назвал ее «бабушкинская») улыбкой. Иногда мне кажется, что, если часто с чем-то соглашаться,- то и сам в это начинаешь верить. Я уже лет семь соглашаюсь с тем, что мы живем в Иерусалиме. И иногда после такого разговора чудятся всякие странные вещи. Неделю тому назад я как будто бы видел Старый Город из окна нашего сарая. А пару лет назад толпу раввинов со страшной скоростью проносившуюся мимо нашего дома. Хотя точно знаю, что никаких раввинов отродясь у нас не было. И вообще, городок наш все в округе называют веротерпимым оттого, что так натерпелся в свое время он веры, что теперь в нем даже церкви, ни то, что Синагоги, нету. Больше всего я люблю засыпать. Может от того что, и любить у нас больше нечего (не просыпаться же любить). Может от того что, когда засыпаешь,- ты освобождаешься от себя. А может от того что, когда засыпаешь, ты можешь по-настоящему ждать Иерусалим, который часто приходит во сне. Он ходит сам,- Он не ждет. Я люблю, когда Он приходит во сне, а не наяву, потому, что тогда не страшно верить, что ты и в самом деле ... И вот начинается. Узкие улочки Старого города перетекают по мне, одна за другой. Люди, которых уже давно нет, идут по мне. И с каждым шагом они теряют город. А я не иду, - я только сплю. Древние наречия текут по моему языку. Я сам говорю все эти слова. Я знаю их все. Город слушает меня. Только он замечает и понимает меня. Все остальные случайность,- Он пришел посмотреть на меня. И вот я проглатываю всю Его мудрость, все сухие хлебные крошки, всю Его пыль, всех людей. Я теперь знаю, что все они стекают в меня. И вот я вижу себя,- но понять себя не в силах,- я никуда не теку. Я на месте. И места внутри я не нахожу, чтобы проглотить себя. Я не узнаю себя. Я вспоминаю своего друга. У него, наверное, единственная в городе религиозная семья. В будущем году они хотят быть в Иерусалиме,- они часто говорят так. Но я не хочу глотать друга. Не хочу знать его, - я хочу понимать его, как Город понимает меня.

  • |  21 апреля 2009, Эмилия Литман  | 

    Иерусалим мой,
    Единственный мой,
    Радость моя,
    Улыбка моя,
    Симха моя,
    Ангел мой,
    Любимый мой,
    Искорка моя,
    Молитва моя.

    Я – орел. Я лечу, и мои птенцы у меня на крыльях. Поэтому у меня в лапах фотоаппарат. Я, конечно, не помню его фирму-производителя, но там много всяких функций. Это так классно, раньше такого не было. А теперь я – фотограф и режиссер. Моя бабушка бы не поверила. Ни за что! Тут еще, правда, надо разобраться, как это потом смотреть. Но это уже не главное. Надо уметь видеть. А в этом я – мастер! Глаза у меня зоркие, перспективу вижу. Но вот, задача, видеть хорошую перспективу. Да, не хотелось бы о грустном, но мы, орлы, вообще оптимисты по натуре. Это от дедушки. Хотя…Я только знаю, что он смотрел как надо и во все стороны. А я вот смотрю в фотоаппарат. Так это получается, я вижу одну дорогу… Да, вот если бы это было еще несколько лет назад, тут понятно - юность, любовь, а сейчас дети на плечах и фотоаппарат в лапах. Необыкновенно современно, с другой стороны. Правда, опять вижу одну дорогу и через объектив. Тут я подумал, может я вообще ангел, а не орел? Пожалуй, я не такой оптимист, как дед. Здесь надо немного камерой поработать. Вот это кино. И я режиссер! Потрясающе, я орел или ангел, это надо еще решить, и режиссер. И фотоаппарат в лапах. Это фантастика! Кстати, это вообще жанр такой, когда все придумывают. Иногда, получается совсем как-то так, ну, не очень умно, а иногда бывает, что хоть и выдумали, но по-настоящему, будто правда, реально. Но надо бы здесь повнимательнее, аккуратненько. Дети на крыльях, фотоаппарат в лапах, кино все-таки снимаю. Правда перспектива, здесь, конечно, неясная… Так я смонтирую, расширю кадр, так сказать, и получится. Да, здесь, пожалуй, помолчу: ведь я все-таки орел, а не ангел. По крайней мере, скажу относительно точно, что дедушка и бабушка были орлы, а значит родители, и я тоже. И я несу моих детей домой на крыльях, а Вы… Так Вы рассказывайте дальше, фантастика ведь это жанр такой, где все сочинять можно. А если еще и с камерой или фотоаппаратом, эх, фирму -производителя забыл. Может, я все-таки немного ангел, хотя, опять вопрос… Я подумаю. Ведь я несу своих детей домой на крыльях…

  • И тогда его подвесили за ноги

    |  19 апреля 2009, Виктор Шепелев  | 

    Иерусалим — гавань на берегу вечности. (И. Амихай)

    В конце апреля 2010-го провалился крайне дорогостоящий эксперимент в хайфском Технионе, спонсированный ЮНЕСКО. Обстоятельства провала (и порчи оборудования общей стоимостью около миллиарда долларов США) были столь странны и почти абсурдны, что вокруг истории само собою взрасло и окрепло плотное умолчание — вспоминать её всем участникам было болезненно неприятно.

    Сам Вадим Моисеевич рассказывал её так: «Цель была — исследовать прохождение воздушных потоков по городу и спрогнозировать эрозию исторических зданий. Для этого строили полную точную трёхмерную модель всего города, от края до края, вернее — модель всех пустот над городом; представьте себе, что город отлили одним махом — так вот нам нужна была цифровая копия той матрицы, по которой его отливали. Работа, безусловно, титаническая, но большая часть её была проделана автоматически, по данным спутниковой съёмки. Мы уже только „вычищали“ результат. И там оставалось одно довольно сложное место — чтобы точно его довести, перевернули модель вверх ногами: и мы на секунду увидели другой город — пустоты Иерусалима стали его зданиями, и я как будто даже разглядел маяк — но через секунду пуфф!» — Вадим Моисеевич размахнул руками, столкнул со стола стакан и вдруг разрыдался.

    * * *

    Он не знал, что в 2004-м иерусалимка японского происхождения Масахира Шева делала инсталляцию «Нет в Иерусалиме». Зритель видел под ногами словно бы отражение жёлтых небес в хамсин — в отсутствие самого города, заменённого нарочито условными «волнами». Во время установки огромного LCD-монитора на пол выставочного зала загорелась проводка, галерея получила миллионные убытки, а Масахира Шева — репутацию «дурного глаза». Сейчас она рисует комиксы.

    * * *

    Сомнительно, чтобы Масахира Шева встречала упоминания о проекте неудачливого немца Йохана Кристиансена «...и всё остальное» (1982): из поляроидного снимка туриста вырезался сам турист и окружающие здания, оставляя только силуэт неба, пугающе похожий на неведомый город, если его перевернуть. Проект прогорел за невостребованностью целевой аудиторией.

    * * *

    А вот Кристиансен, возможно, слышал о нескольких набросках «пустот вне города», сделанных кубистом Фернаном Леже в 1914-м, но вряд ли связывал скорую мобилизацию Леже на фронт именно с этими работами (точнее, с той из них, где перевёрнутый фрагмент неба вне Иерусалима напоминает силуэт прибрежной линии с маяком).

    * * *

    По всей видимости, история восходит к наследию венецианца Пьетро дель Пьетри, серия его картин «Град горний» так и останется неполной без Иерусалима. Пьетро рисовал несуществующие города, заполняющие пустоты городов существующих, города-дополнения, чей силуэт становится всё причудливей по мере развития «земного» близнеца, будь то Рим или Антверпен. В 1517-м окончанию полотна «Град Горний — Иерусалим» помешали вошедшие в город турки, сжёгшие полотно, а мастера Пьетри судившие как колдуна. Его подвесили за ноги на самом высоком здании средневекового Иерусалима.

  • От посадочных огней

    |  16 апреля 2009, Мири Дрор  | 

    - Папа! А ты знаешь, сегодня Аарон придет!
    - Кто? Аарон Коэн из твоего класса? ты его пригласил?
    -Да нет, при чем тут Коэн?! Я с ним не хочу играть, он мне перед каникулами песок в рюкзак насыпал и воды налил, а я ему за это по уху съездил, а потом...
    - А потом Эсти написала мне записку, что ты дерешься, а ты мне ее не передал?
    - Откуда ты знаешь?
    - Догадался. Вообще-то на твоем месте я бы тоже ему врезал, но записки от учительницы все же надо передавать. А сейчас лучше помоги лампу в сукке повесить, подержи провод, а то скоро гости придут.
    - И Аарон придет! Вот увидишь.
    Провод тянулся из окна прямо в сад, Итаю нравилось его разматывать постепенно, вылезать вслед за ним в окно и держать, пока папа закрепляет его в сукке*, а потом смотреть, как папа вкручивает огромную садовую лампу. Хорошо, что дом стоит на горе и можно при этом смотреть вокруг на красные крыши внизу, а когда стемнеет, внизу будет цепь огней, огни закручиваются в пружину и исчезают в темноте, потому что у нас тут Иерусалим и горы, а раньше мы на равнине жили и все было не так. Зато там были друзья, а тут каждый день драться приходится. А зато тут горы и огни. И Аарон.
    - А все-таки он сегодня придет.
    - Кто? А, ты говоришь про Аарона, который с Моисеем? Да, правда, мы его сегодня ждем. Думаешь, придет?
    - Нет, при чем тут он! Ты не понимаешь!
    *
    Луна спряталась за белым облаком, а облако дрожит и мигает, там за ним наверняка какой-нибудь спутник прячется, или летающая тарелка. Или звезда падает. Пусть сегодня он придет.
    А может, он уже поднимается снизу, от тех посадочных огней, которые днем прикидываются домами внизу? А может, он и не прилетает, а приходит из-под земли, может, он как раз в горе живет, он же маленький, а вдруг он гном? Только гномы столько всего знают и могут так здорово рассказывать.
    Он всегда приходит ночью и никогда не говорит, где он живет. Но сейчас еще не ночь, а только вечер, но он обещал. Или нет? Я сказал ему – придешь завтра к нам в сукку? – а он подмигнул и исчез.
    *
    В сукке смеялись взрослые, и гремели ложки, на всех балконах, в садах и на поляне, они все сейчас едят и смеются, к ним ко всем пришли гости.
    -Итай! Ты где, Итай? Иди мороженое есть! – это мама.
    - Итай! Мы сейчас все съедим! Твое любимое, шоколадное! – это сестра Инбар, вредина противная!
    Папа выходит из сукки , обнимает, прячет под свою куртку.
    - Я подожду с тобой, можно?
    - Кого? – Итай сбрасывает с плеч папину куртку, ты же не знаешь!
    - Я знаю, ты ждещь Аарона. Он должен прийти оттуда, снизу?
    - Не знаю, он всегда приходит оттуда. А ты откуда знаешь ?
    - Догадался.
    Итай придвигается ближе и они сидят вместе под большой папиной курткой, вокруг звенит посуда, а снизу, от посадочных огней кто-то неслышно и невидно поднимается, только тень колышется на ветру, то пригибается с травой, то вскакивает на верхушки деревьев.

    *сукка - шалаш, который строится в праздник кущей (суккот)

  • Иерусалим будущего

    |  16 апреля 2009, Александр Рубинштейн  | 

    Печальный китаец щедро приправил фалафелы из модицифированной сои синтетическим хумусом; вкус был приятный, но ничего общего с тем, что должно быть… Бабушка Роза готовила хумус сама, вспомнил он, а уж икра их синеньких – это было что-то. Почему теперь никто не готовит икру из синеньких? Кумыс тоже оказалась невкусным, наверняка синтетический. Поблизости за подвесным столиком расположилась стайка щебечущих туристов с Альфы Кита, туристы были в тишотках с одинаковыми голопринтами – пышногрудая брюнетка подмигивала, улыбалась и зазывно манила пальчиком на фоне Стены Плача. Уроды, подумал он, проклятая туристская индустрия, из всего же делают цирк. У туристов были изящные синие руки с длинными тонкими пальцами, сейчас эти пальцы так и мелькали, он, прищурившись, разобрал «смешно» и «туземцы».

    Мы для них туземцы, подумал он и для этих, с Ригеля, и для тех, с Крабовидной туманности. Ходят тут, таращатся… Все это – ради них? Сады на камне, пустыня, превращенная в цветущий сад, жертвы, наши девочки в армии – все ради того, чтобы какая-то тварь с планеты Контрапуп могла ходить по Виа Долороза со своей ольфакторно модифицированой видеокамерой? Чтобы шестирукий ученый с Попердуса накропал очередную статейку по диким туземным верованиям и обрядам?

    Да катись оно в задницу, это Великое Кольцо, подумал он, ведь было же что-то, было ради чего жить, нам никто не помогал, мы были сами, мы были взрослые и одинокие, это было дело жизни и смерти, а сейчас – сплошное костюмированное представление, бесконечное шоу, муляж, подмена…

    Он кинул в утилизатор пластиковый стаканчик и какое-то время тупо смотрел, как тот рассыпается белой пылью, потом натянул на плечи верблюжью голову, поправил сползший горб и нажал кнопку на животе, отчего на груди вспыхнула надпись: «Посетите Иерусалим, родину мировых религий!» и вышел под тусклое красное солнце, перепоясанное по экватору черными расползающимися кляксами.

  • Суббота Сары

    |  15 апреля 2009, Алла Максимова  | 

    Саре стукнуло 18, и она ушла. Мама и отец почти этого не заметили. Мама шептала псалмы у стенки, отец накручивал на палец пейсы, по очереди. Сара устала, Сара хотела курить и спать у мальчишек в спальном мешке. Как-то раз она не ночевала дома, потому что Михоэл показал ей такой мешок! Она забралась в него с волосами и проспала до утра, а потом мама и отец стали совсем невыносимы.

    Сара жила теперь у таких же девочек, как ее родители. Девочки молились, молились, молились, девочки втайне курили на балконе и говорили ей, что курить на крыльце гуляющих похорон не совсем хорошо. То есть совсем плохо. Стукнула суббота, снова суббота, Сара не любила субботу и надевала к субботе свою лучшую майку с дырой на груди. Девочки любили Сару, но не любили майку и не брали Сару в майке на субботнюю трапезу.

    ...Вечер стукнул и замер. Автобусная станция молчала в оцепенении. Молчали Диврей Хаим, Яффо, молчал Старый город с старой Стеной, даже восточная сторона как потеряла голос. Вечно жаркая луна, выключенная со вчерашнего вечера, остыла за ненадобностью, за застывшими автобусами вопросительно плодились люди, трапезы затихли, ползунки на асфальтах выдохлись. Время остановилось, выбрав для перевала субботу. Город встал.

    Сара разгуливала по вечной субботе туда и сюда, грудь ее раскачивалась, как корма головной караванной лодки, дыра зияла, Сара дышала остановившимся вечером, дышала и радовалась. Сколько часов прошло, сколько дней - Сара не знала. Ей нравилась потухшая луна и фонари, которые давно не гасли, ей не звонили с работы, и ей это тоже нравилось. Она отсчитывала ступнями шаги по разделителю на дороге. Пока получилось миллион двести восемь тысяч три шага, и она шла и шла, одна, босая, по своему умершему дому-городу, пересекая, как по экватору, застывшую субботу по холмистым улицам. На третьем миллионе запахло мусором, на четвертом Сара обулась в кеды, после шестого она наконец устала и пришла домой.

    Девочки жались посреди вечера и горящего со всех сторон света. Девочковые волосы слиплись от долгого ожидания воскресенья и совсем не развевались. Плохо пахло, дети сонно бродили подле грязных собак и смятых несущих кефирных пакетов. На Сару молча смотрели. Сара поднялась в душ и шумно выпустила воду. Сара встряхнула чайник, затянулась кипятком и влезла на подоконник.

    - Эй, люди! Я вас люблю! - закричала она девочкам, детям с собаками и кефирным лужицам.

    Вмиг погас свет во всем городе, засветил в зыби лунный зрачок, забарабанили разделители на дорогах, зазвенела ночь. Рванула вода разом во все дома, закипятились чаи, ползунки, чистые, уснули на руках чистых спящих матерей. Сара смотрела с высоты на свой странный живой город. Потом она спустилась в постель и уснула тоже.

  • Иерусалимские сумерки

    |  15 апреля 2009, Panda  | 

    Сумерки. В любом фантастическом рассказе должны быть сумерки. Или сумрак. Обязательно.

    Шла шесть тысяч семьсот пятая неделя восемь тысяч пятьсот третьего года. Сумерки собрались у Яффских ворот. Еще несколько минут, и они войдут в Старый город. Зажгут зеленые фонарики и медленно побредут меж холмов, по Гефсиманскому саду, забегут на терассы, заглянут в окна…

    А за окнами ждет герой. Нормальный такой герой. Пусть будет немолод. Полон. Лысоват. Носат. Занудлив. Из несекретного досье: «ИТР.БТР. БТВ. ИМХО. Умеет путешествовать между мирами. Устойчив к перемене времен. Полностью надежен. Бесстрашно торгуется с арабами».

    Герою нужны сумерки. Как только они займут город, он отправится на встречу. Агент назначил у Мусорных ворот.

    В субботу из Центра пришла шифровка: «Выехали тете тчк встречайте оркестром». Герой сразу понял: Борька и Петька, негодяи и сволочи, опять сбежали. И он должен их ловить. Уже в третий раз. Как они просочились? Уже тысячу сто лет их тут не было. Даже мгновенные снимки истрепались в лохмотья.

    Агент ждет результатов. А какие тут результаты?
    Меа Шарим обшарил, в каждый дом заглянул, всех детей рассмотрел — нету. Ни Борьки. Ни Петьки. Побывал в университетской биолаборатории. Как сквозь сумрак растворились. Может, пора сменить видео-очки модели GQ2009 на более совершенную —PQ17?..

    А сколько убытков от этих поисков…
    Пришлось сделать вид, что не узнал агента 3315 в назойливом арабском торговце, и купить у него малахитовые бусы.
    В парике — жарко. Пейсы развиваются постоянно. Вынужден был купить пассивный диапозанальный световой завиватель для волос за одну семнадцатую шекеля. Аутфляция, сумерки ее дери!

    А в это время сумерки наконец заняли традиционные позиции. По десять Ерков на каждом холме, по пять – в низинах. Диспозиция неизменна уже пять тысячелетий.
    Герой вздохнул, надел видео-очки, выключил виртуальный свет и печально шагнул за виртуальный порог.
    А в это время у Мусорных ворот закружилась мусорная вьюга. Через тридцать три сотых секунды мусорный столб взметнулся вверх. На земле остался виртуальный мусоровоз. Из багажного отделения бодро выскочил сдутый оранжевый мячик. Размял ноги в зеленых ботинках, нахлобучил фиолетовую кепку с меховой оторочкой — камуфляж разработан высшим магистром академии Пьера Зайцева. Удобно устроился на земле и стал ждать героя, предусмотрительно отбив шифровку в Центр: «Племянник прибыл тчк жду дядю тчк все клезмеры на ногах».

    А в это время Петька и Васька, наглые рыла, добравшись до самого верха Масленичной горы, жрали маслины и счастливо хрюкали. Впервые за тысячу сто лет генетически модифицированные агенты, трижды клонированные шпионы, смогли пробраться в Иерусалим. Не зря Мичжвальский семьсот лет не выходил из лаборатории, извел триста тонн модифированной пастели... Появилась порода поросят серого цвета — под масть иерусалимским сумеркам.

    А в это время в Центре...

  • Хватит

    |  15 апреля 2009, Антон Германович  | 

    …Сон Павла резко оборвался, и он выпал в пространство залитого светом Райского Сада… его привычно захлестнуло волной сладостного томления и безграничного умиротворения, когда он увидел спину одетого в ярко синий хитон Человека. Он стоял на коленях среди пышных кустов роз - их цветки пронзительными алыми взрывами окружали его, и казалось, осознанно тянулись к нему со всех сторон…Он руками медленно и заботливо рыхлил землю у корней кустов, поднял руку, приветствуя Павла, но занятие своё не оставил. Павел почувствовал, что умиротворение в его душе начинает покрываться тонкой серой плёнкой тревоги - Павел догадался: Зачем он был разбужен.
    -Уже пора?- спросил Павел.
    -Да. Хватит,- прозвучала тихий голос.
    -Только его?
    -Да. Здесь ему будет лучше.
    После этих слов тревога в душе Павла привычно сменилась спокойным смирением и равнодушием.… Всё как всегда было правильно.
    -А остальное?
    -Потом…
    …Девятнадцатилетний сержант внутренних войск Шая Вег возвращался домой радостный и довольный - сегодня их капитан на летучке распределил дежурства на ближайшие праздничные дни и ему, Шае, предстояло в Великую Субботу нести службу по охране правопорядка у Храма Гроба Господня! Как всегда в Праздник схождения Благодатного Огня ожидались беспорядки и потасовки, нести службу в таком напряжённом и важном месте считалось большой честью. Шая почти вприпрыжку торопился домой, чтобы поделиться своей гордостью с родными…
    Вдруг жаркое пространство улицы взорвалось пронзительным оглушающим свистом и со всех сторон на сержанта полетели осколки витрин и оконных стёкол, с обеих сторон улицы поднялись и хлынули тёмные тучи пыли, захлестнув всех и вся. Мир превратился в гудящую, непроницаемую, душную тьму…

    …Семь огромных песчаных столбов выхлестнулись до самого неба, пронзив яркий солнечный свет и заполнив мир вокруг гудящим и стремительным песчаным смерчем… вокруг Города… мгновенно захватив его в практически непроницаемое кольцо. Верхушки этих исполинских колонн стали видны только тогда когда они медленно стали заворачиваться вовнутрь, накрывая Город, который под давлением этих гигантских перстов стал медленно погружаться в песок. Сквозь тучи песка и пыли единственный солнечный луч, бросившийся на купол Храма – сверкнул, как выстрел…и всё утонуло в единой пылевой мгле….
    В полной звенящей тишине Шая почувствовал, что лучи солнца снова истово греют его сквозь фуражку... Он открыл глаза… Вокруг была пустая земля….ничего….кроме бескрайнего моря людей…все открыли глаза и смотрели друг на друга.