Дикие звери кротких агнцев

|  10 апреля 2012 Мила Дубровина   |  библия, книги, литература, наука, талмуд, тора, эшколот

Хасиды говорят, что процесс создания мира можно описать как распускание Богом клубка ниток. А тот, кто познает мир, медленно продвигается по отдельно взятой ниточке к центру клубка. С хасидами спорить — опасное дело, но я бы попробовала уточнить. Ничего общего с историей про Ариадну и счастливое спасение из лабиринта в этом сравнении, на мой взгляд, нет. Запутанный клубок, про который говорят хасиды, скорее похож на кровеносную систему с артериями, венами, сердечным центром, к которому все стремится, и сетью тончайших, с волосок, капилляров. И как в кровеносной системе без капилляров не обойтись (вены и артерии только транспортируют кровь, но не умеют насыщать ткани кислородом), так и в поисках смысла важно не только сформулировать основную идею, но и попытаться обнаружить все ее возможные интерпретации.

Доктор Авива Зорнберг, приглашенная проектом «Эшколот» на Фестиваль медленного чтения, нащупав несколько библейских смысловых артерий, вводила комментирующий контраст, и волшебным образом, как невидимые чернила под особым светом, проступали капилляры — оттенки смысла и ассоциации, меняющие и завершающие общую картину.

Я попытаюсь рассказать о том, как это происходило. Но (коли уж мы начали с медицинских метафор) надеюсь, вы понимаете, что одно дело — присутствовать при операции и совершенно другое — прочесть потом о ней запись в медицинской карте.

Доктор Авива ЗорнбергНить первая

Комментатор Раши задавался вопросом: почему трагические библейские события, которые занимают практически всю вторую половину Книги Бытия (и, кстати, легли в основу тетралогии Томаса Манна «Иосиф и его братья»), начинаются с совершенно безобидной фразы: «И поселился Иаков». Как может описание изгнания и прочих горестей начинаться сообщением о том, что человек наконец-то осел и обрел покой? И Раши предполагает, что эта фраза говорит не о получении Иаковом пожизненного покоя, а о том, что он желал его, и о том, что ему еще только предстояло заплатить за покой страшную цену, ведь в Торе сказано, что праведникам и так уготована безмятежность в грядущем мире, поэтому они не вправе желать ее в этом. (Тут вспоминается мечта Булгакова, воплощенная в награде Мастеру, — вечный дом, где любимая бережет его сон и где никто его не тревожит.)

И действительно, как только Иаков захотел покоя, неположенного праведникам, злоключения с Иосифом «набросились» на него: сыновья приносят ему одежду Иосифа, окропленную кровью козленка, и Иаков в припадке безумия решает, что его любимый сын разорван диким зверем. Так предчувствие расплаты за покой находит в воображении Иакова реальное воплощение.

Но на самом деле страх перед ожившим зверем из подсознания, перед неуправляемой дикостью начал преследовать его задолго до рождения Иосифа. Когда Иаков служил у Лавана пастухом, он гордился, что ни разу не принес хозяину растерзанной овцы, и так же бережно, как овец ото льва, он охранял сознание от всего иррационального и дикого. (На иврите «растерзанный» означает также «потерявший рассудок».) Пастух Иаков — покладистый работник и добропорядочный пастырь: он не позволял ни себе, ни кому-либо в своем окружении усомниться в правильности рационального подхода к жизни. Возможно, теперь Иаков и сам понимает, что нарушал баланс разумного и безумного, отрицал и вытеснял то, чему в мире отведено свое место, поэтому он произносит фразу пророка Исайи: «Сокрыт путь мой от Господа» (Ис 40:27). Имея в виду, что теперь сам он лишен связи с Всевышним, а жизнь его лишена смысла.

"Иаков и Рахиль у колодца", Иоганн Карл ЛотНить вторая

Еще Раши рассматривает эпизод толкования Иосифом собственного сна, который якобы символизирует, что вся семья — и даже мать Иосифа — однажды придут поклониться ему до земли. Иаков оспаривает слова Иосифа, прибегнув к самому рациональному, но не самому убедительному аргументу: мол, как же сможет Рахиль кому-то кланяться, если ее уже нет среди живых? Но ведь сон на то и сон, чтобы содержать что-то не поддающееся интерпретации, необъяснимое, иррациональное. И доктор Фрейд (который наверняка был знаком с трактовками Раши) в своем «Толковании сновидений» писал, что у каждого сна есть неинтерпретируемая часть, так называемая пуповина сна, связывающая рациональное с иррациональным, осознаваемое с непознанным.

Впрочем, известно, что главным вопросом, которым задавался Фрейд, был «Чего хочет женщина?». Он стремился постичь женскую природу, женскую сексуальность, чтобы приблизиться к интерпретации того иррационального и непознаваемого, о котором говорил Раши. Исследователь бессознательного из университета Эмори Шошанна Фелман уподобляет иррациональное слепому пятну, которое человек видит на месте источника света, а французский философ и психолог Жак Лакан приводит другое сравнение: создавая, например, вазу, любой гончар облекает глиной пустоту, получается, именно пустота первична и является первоосновой всей вазы.

И если использовать такой подход к анализу сна Иосифа, который так возмутил его отца и братьев, окажется, что умершая Рахиль, слабое место сна, по мнению Иакова, является самым сильным — связующим звеном между рациональным и иррациональным, понятным и неинтерпретируемым. И, надо заметить, Иосифа появление Рахили в собственном сне не пугает и не удивляет, он воспринимает это как часть реальности. В дальнейшем он станет известным толкователем снов и приблизится к фараону именно благодаря этой своей способности — впускать нереальное в реальное, приручать диких зверей сознания.

"Знакомство Иакова и Рахили", Уильям ДайсНить третья

Трудно не заметить, что когда в Торе говорится об Иосифе (его матери Рахили и даже брате Вениамине), нередко используется слово «эйн», обозначающее отсутствие чего-либо. (Ровно по тому же принципу известный литературный псевдоним Макс Фрай означает «без Макса».) Таким слепым пятном, непостижимой пустотой в жизни Иакова была Рахиль.

История отношений Иакова и Рахили, безусловно, самая красивая love story во всей Библии: он служил за нее четырнадцать лет, она родила ему самого дорогого сына, ее смерть он оплакивал, как ничью другую. Удивительно, но Тора передает всего лишь один их разговор.

И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если не так, я умираю. Иаков разгневался на Рахиль и сказал: разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева? (Быт 30:1–2)

И с какой стороны ни подходи к реакции Иакова, как его слова ни интерпретируй, они совершенно неадекватны — он разгневался на женщину, плачущую от отсутствия чего-то очень важного в ее жизни. Этот разговор с Рахилью для Иакова очевидно невыносим: конечно, он любит свою жену, но не может выдержать встречи с диким и непознаваемым в ней. Его ответ Рахили (ответ истинного праведника, на первый взгляд) свидетельствует о том, что Иаков снимает с себя ответственность, не желая взаимодействовать с женщиной неудовлетворенной и несчастной. Даже самые апологетические комментаторы, например Рамбам, хоть и пытаются всячески оправдать Иакова, сходятся в том, что так обращаться с женщиной, испытывающей боль, мягко говоря, неправильно.

Когда Рахиль умирала в родах по дороге из Месопотамии, то назвала своего второго сына Бенони («сын скорби моей»). «Но отец назвал его Вениамином» (Быт 35:18). Рахиль хотела запечатлеть в имени своего новорожденного ребенка одновременно собственную смерть и его грядущую жизнь, хотела, чтобы его имя символизировало трагическое и парадоксальное переплетение их судеб. Но Иаков, вопреки воле Рахили, переназывает ребенка Вениамином («сын десницы») — именем, которое символизирует абсолютно противоположные явления: силу, власть и контроль. Иаков снова не смог услышать Рахиль, понять ее или хотя бы дать высказать то, что для нее важно.

Рабби Мордехай-Йосеф Лейнер в «Мей га-Шилоах» сравнивает позицию Иакова с неугодным Господу поведением Эра, первенца Йегуды и внука самого Иакова, который «боялся, что его жена забеременеет и потеряет красоту, поэтому делал так, чтобы она не зачала» (Быт 38:7). Иаков желал покоя и безмятежности и предпочитал статичность действию, выжидание — поступку, планирование — спонтанности. Но ведь любое порождение начинается с того, что человек перестает все тотально контролировать, его рассудок перестает быть незамутненным, и он погружается во временную слепоту, получается, Иаков пытался вести жизнь ясную, но бесплодную. Он научился подпускать к себе иррациональное только в тот момент, когда ему сообщили о смерти Иосифа и принесли его окровавленные одежды: Иаков не мог смириться с утратой и утешиться, он плакал по любимому сыну, как по живому (как выясняется впоследствии, совершенно не зря).

"Смерть Рахили после рождения Вениамина", современный постерПосле того, как Рахиль умерла, Иаков вспоминает ее только однажды — перед своей смертью — и произносит странную фразу: «Когда я шел из Месопотамии, умерла у меня [на иврите "на мне"] Рахиль в земле Ханаанской, по дороге, не доходя несколько до Ефрафы, и я похоронил ее там на дороге к Ефрафе, что ныне Вифлеем» (Быт 48:7). Тем самым Иаков, не осознавая, не пытаясь постичь иррациональное, которое Рахиль символизировала в его жизни, принимает ее как часть себя.

Чудесным образом библейский сюжет о Иакове, Рахили и Иосифе пересекается с сюжетом известной новеллы Стефана Цвейга «Письмо незнакомки» (и с одноименным фильмом Макса Офюльса), в котором главный герой прожил с женщиной совершенно не ту жизнь, которую она прожила с ним. И смог если не понять, то принять ее по-настоящему только после ее смерти и в предчувствии собственной.

*

Такое въедливое комментирование нескольких библейских отрывков, произведенное с не меньшей кропотливостью, чем сложная операция, что греха таить, — не самое легкое чтиво. Лично меня поражает то, что это не теология ради теологии, не философия ради философии и не филология ради филологии. Это вдумчивое рассуждение о совершенно насущных вещах.

Посудите сами: какая женщина не чувствовала себя одинокой, несчастной и непонятой рядом с любимым мужчиной? Какой мужчина хотя бы раз в жизни не мечтал о тихом дворике, шашках и домино покое и умиротворении, которые придут на смену вечным тревогам и сомнениям? Кто не пытался избегать иррационального, все осмысливать и упорядочивать, а потом не расплачивался за малодушие, сталкиваясь с очередными непредвиденными трудностями?

Осознавая, что мы решаем те же проблемы и одолеваемы теми же сомнениями, что и библейские персонажи несколько тысяч лет назад, мы вправе ощутить не только собственную ничтожность, но и собственное величие.



Еще о бессознательном библейского текста:
Правдивые истории о мудрых женщинах и благочестивых ослицах
Видеозаписи лекций Авивы Зорнберг и Ионатана Коэна в Москве


     

     

     


    Комментарии