Надав Лапид: Наотмашь

На кинофестивале в Локарно спецприз жюри достался фильму израильского режиссера Надава Лапида «Полицейский». Жесткое и крайне неожиданное кино сталкивает два идеальных мира. Первая половина фильма знакомит зрителей с полицейским из антитеррористического отдела — милейший человек, молодой, здоровый, сильный, у него беременная жена, хорошая, простая и понятная работа. Примерно столько же экранного времени посвящено революционной группировке, которая хочет обратить внимание общества на социальное неравенство — возможно, начать революцию. Милейшие люди, возвышенные, умные, верящие в идею, как можно было верить в нее лет сорок назад. В финале полицейские встретятся с радикалами.
Надав Лапид поговорил с Ксенией Рождественской о терроризме, революции и кинематографе.


Ксения Рождественская: — У вас в Локарно уже были пресс-конференции, встречи со зрителями. Вам задавали какие-то неожиданные вопросы?

Надав Лапид: — Неожиданные? Пожалуй, нет, но были очень приятные высказывания. Один итальянский журналист даже сказал, что ему фильм слегка напомнил Пазолини. Для меня одна из главных тем фильма — трагическая ирония классового конфликта. Те, кто выступает за права бедных, лично не знают бедных. У них есть лишь некая идея о бедных. И довольно часто те, за кого они борются, вообще не хотят, чтобы эти люди за них боролись, а хотят быть рядом с сильными мира сего. В этом я вижу одновременно иронию и трагедию, для меня это магический, замкнутый круг. Все должно быть гораздо проще: те, кто страдает от нынешнего положения вещей, объединяются с благородными людьми, и, объединенные, они...

К.Р. – А это вообще возможно сегодня? Возможна ли сегодня революция – в Европе, в Израиле?

Н.Л. — Возможна ли сегодня революция? Это странный вопрос от русского журналиста. Но при этом вы, конечно, помните последствия своей великой революции... Ну, революция, очевидно, возможна, они происходят постоянно. Но изменить ситуацию революционным методом — это уже сложнее. Революционеры в моем фильме в каком-то смысле наследуют разнообразным радикальным группировкам вроде Баадер-Майнхоф, но для меня было очень важно, что они существуют в нашем времени, сегодня. Они страдают от духа нашего века, нашего поколения. Это поколение не верит в революцию. Не верит в то, что идея может изменить реальность, не верит в то, что можно до самого конца мыслить рационально и следовать собственной идее. Вот почему мои радикалы ограниченны. В каком-то смысле, они — продукт своего окружения и его ограниченности. Я слежу за ними с иронией, с юмором, но в то же время, мне кажется, часть их смелости — именно в том, что они пытаются освободиться от не-думания, от отсутствия идей, от нежелания верить в возможность революции. Мне кажется, поверить в возможность революции — это уже революционный шаг. В фильме, пусть это пессимистично, революционная идея терпит крах. Может быть, некая революция возможна в душе одного человека, может быть... А может быть, и нет.

K.P. – Еще одна тема, очень важная для зрителей вашего фильма. Как сегодня обозначить границу между терроризмом и попыткой сделать мир лучше? Само понятие «терроризм», мне кажется, становится все более расплывчатым и всеобъемлющим, каждый может быть назван террористом, любой, кто делает что-то вопреки установленным правилам...

Н.Л. – Именно. Не знаю, так ли это в России, но мы в Израиле живем под угрозой террористических атак много лет, с рождения. С детства воспитываемся на телевизионных роликах: не трогай пластиковый пакет, это может быть бомба... Мы живем под угрозой терроризма. И террорист – это всегда Другой. И, конечно, такое определение террориста – это уже часть проблемы, потому что сами-то они считают себя борцами за свободу. Израиль был создан террористами – людьми, которые боролись против британцев, то есть кто-то и их мог называть террористами. Разумеется, мы их так не называем, но...

K.P. – Все дело в точке зрения.

Н.Л. – Все дело в точке зрения. И в фильме я хотел показать, как это просто – особенно в государстве, которое охотно пользуется термином «террорист», – как это просто – оказаться террористом, оказаться Другим, оказаться тем, на кого наставлено оружие государства. И я думаю, это работает для любой страны. К несчастью, вместо того, чтобы вылечиться – вылечиться как нация – от этой паники перед терроризмом и попробовать взглянуть на проблему иначе, мы распространяем свою точку зрения, и мир в последние годы становится все больше и больше похожим на Израиль. Я помню, как на Каннском фестивале я попытался куда-то пройти, меня проверяли, как будто я в Израиле! Израиль прибыл в Канн.

K.P. – Да он повсюду.

Н.Л. – Именно. Так что я думаю, что в фильме очень важен момент, когда полицейский смотрит на фотографии этих радикалов и говорит: «Надо же, этот сукин сын не палестинец». Он удивлен, но с легкостью помещает любого человека в ту же ячейку. Просто поставят крест на фотографии – и вот уже твоей крови дозволено пролиться, и вот уже тебя определили в мертвецы, в потенциальные мертвецы.

K.P. – В вашем фильме есть два начала: вот полицейский — он сплошное тело, отжимания, массаж, шутливая борьба, спорт, очень мало слов. И вот радикалы, они сплошной дух, возвышенное: стихи, музыка... Вы не думали о риске оказаться слишком плоским, прямолинейным?

Н.Л. – Конечно. Всегда боишься стереотипов, это понятно. Для меня существует два пути избежать стереотипов. Стандартный способ, которому я не доверяю, — найти в герое какое-нибудь положительное качество. Вот можно было бы сделать эпизод, где полицейский тайно слушает оперу. И все зрители сразу: «А-а-а! Так он, значит, еще и... Ага-а-а...» Это все ложь. Эти полицейские не слушают оперу. Нет, ну, может быть, один из них и слушает, но большинство – нет. Что я пытался сделать — и получилось прямолинейно, и должно быть прямолинейно, — я пытался сказать все настолько просто и прямо, чтобы все это перешло в другое, мифологическое, поэтическое измерение. Что-то вроде гиперреализма. Настолько реалистично, что уже и не реалистично вовсе. Да, существует одна группа персонажей, которая вся — тело, и другая, которая вся — слово. Первые не нуждаются в словах, вторые могут только разговаривать, даже не могут дотронуться друг до друга...

K.P. – Там есть сцена, когда героиня, вместо того, чтобы обнять своего возлюбленного, проводит по его руке пистолетом...

Н.Л. — Да, и обе группы восхищаются насилием, своеобразный фетишизм.

K.P. – А что в Израиле говорят о вашем фильме? Критики, пресса — они, мне кажется, должны быть в ярости.

Н.Л. — Израильские критики, к счастью, отзываются очень положительно. Они говорят, что для них это первый фильм о войне внутри нас, о войне евреев против евреев. Идея о том, что евреи — это одна семья, Израиль — это одна семья, которая может бороться только против Другого, в фильме переосмыслена. А публика... мнения полярные. Некоторые зрители, действительно, были в ярости. Я помню, во время показа две женщины выходили из зала, они не знали, что я режиссер, и одна сказала: «Если бы режиссер тут был, я бы дала ему пощечину». Но я должен сказать, что в Израиле вот уже месяц — не знаю, в курсе ли вы — впервые в нашей истории начался социальный протест, социальная борьба. Люди начали осознавать, что это манипуляция — направлять ярость на внешнего врага. Манипуляция. И внезапно мой фильм начали воспринимать как пророческий, что для меня полная неожиданность: я начал писать сценарий в 2006 году, и, конечно, не предвидел никаких событий, просто чувствовал, что есть вопросы, которые надо задать. Но теперь говорят, что фильм предугадал революцию.

K.P. – И как вам это?

Н.Л. — Ну... (Очень долго молчит.) Приятно. И странно. Мой фильм воспринимают в связи с актуальными событиями. Но я хотел, чтобы в нем было много смыслов. Я хочу, чтобы экран взрывался смыслами.

K.P. – Существует ли в израильском кино новая волна? У нас есть новая российская волна, новая румынская...

Н.Л. – Я очень люблю израильское кино, мне кажется, что сегодня есть прекрасные израильские фильмы. Но я не стал бы говорить о волне, потому что невозможно найти общие качества — если назвать пять лучших израильских картин последних десяти лет, они абсолютно разные.

K.P. – Я думаю, это хорошо.

Н.Л. – Да... Я, наверное, соглашусь. Вот если говорить о румынской новой волне, сразу думаешь об определенной стилистике. Вы уже представляете себе фильм и удивитесь, если это будет кино с очень быстрым монтажом...

K.P. – Не синевато-зеленовато-сероватое...

Н.Л. – Полное ярких красок, и действие длится несколько лет...

K.P. – Вдали от тюрем и больниц...

Н.Л. — Именно. В израильском кино нельзя вычленить такие правила. Мне кажется, что в Израиле снимают очень интересное кино, но о волне я бы не говорил.

K.P. – Что для вас приятнее — писать текст или снимать кино?

Н.Л. — Я даже книгу когда-то написал. Но писать сценарий мне очень тяжело. В чем тут сложность? Сценарий привыкли считать произведением искусства. «Я читал сценарий, он великолепен, я плакал!» Для меня это плохой знак. Зачем снимать кино, если сценарий настолько прекрасен? В сценарии должны быть пробелы, пустые места. Очень сложно написать вещь, которая должна быть идеальной и законченной, и одновременно незаконченной и неидеальной. И сказать себе, что вот этот сценарий недостаточно хорош, понимая, что он таким и должен быть.

K.P. – Вы меняли сценарий в процессе съемок?

Н.Л. — Нет, я снимал, как было написано. Но... Сам процесс съемок меняет сценарий. Ты можешь написать сцену, в которой девушка проводит пистолетом по руке молодого человека. Окей, написал. Но потом, когда ты видишь их лица, и что-то есть в них такое — брат и сестра, может быть, или что-то мифологическое, Бонни и Клайд... что-то извращенное, что-то детское... или вестерн, — ну как это напишешь?

K.P. – Вы чувствуете себя европейским режиссером или израильским?

Н.Л. — Первые 25 лет моей жизни я был уверен, что случайно родился в Израиле, а на самом деле я — француз. Потом я жил во Франции и понял, что на самом деле я израильтянин. В Израиле многие люди говорят, что я снял очень европейское кино — при этом некоторые считают это похвалой, другие — оскорблением. Для меня «Полицейский» — очень национальное кино, израильское. Если вы чуть-чуть знаете наше кино, вы видели какие-то фильмы об израильско-палестинском конфликте. Это наши exploitation movies. Некоторые из них — не все, конечно, — вроде сняли израильские режиссеры, а все показано как будто с точки зрения иностранца. Я чувствую в них фальшь. Я думаю, мой фильм очень израильский, я говорю о проблемах внутри нашего общества. И я делал его в израильской стилистике. Я старался, чтобы он был очень внятный, очень... наотмашь, чтобы все было видно, обнажено, ничто не скрыто. И мне кажется, что это очень израильская штука. Израильтяне обладают свойством с глубочайшей искренностью говорить самые чудовищные вещи. «Я должен сказать тебе, что ты абсолютный идиот, и я говорю это исключительно из любви к тебе». Может быть, этот полицейский что-то делает слишком открыто, слишком навязчиво...

K.P. – Ой, да, я его возненавидела с самого начала...

Н.Л. — ...но это нормально! Как герой говорит другу: «Моя жена беременна, ей нельзя напрягаться, так что я не могу ее ебать», — мне кажется, это очень израильское кино. Еще я использовал свет особым образом. Израильский свет — жесткий, широкий, сильный, не европейский. Многие режиссеры пытаются спрятать этот свет, он для них выглядит некрасиво, они используют разные фильтры... Я пытался подчеркнуть этот свет, потому что израильтяне живут, растут, живут под этим светом. Так что это очень местное кино. В то же время иронический классовый конфликт, трагические попытки людей выйти за пределы собственного существования, и постоянная неудача в этом, борьба имущих с неимущими — это может происходить где угодно.

Еще о фестивале в Локарно: Один дождь


    • Один дождь

      Сегодня / Пули над Бродвеем Ксения Рождественская 20 августа 2011

      Фестиваль в Локарно гордится своей новообретенной радикальностью и фирменным нестандартным кинозалом на восемь тысяч человек, с гигантским экраном и внезапными спецэффектами: самое известное развлечение Локарно — вечерние показы на Пьяцца Гранде под открытым небом. Букник выбрал на фестивале кино из двух конкурсных программ: «Полицейского» Надава Лапида, «The Loneliest Planet» Юлии Локтев и «Papirosen» Гастона Солницкого.

     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе