Темное дело

6 августа 2008
Маргарита Хемлин

Бэлла Левина уехала из Киева в Израиль давно, еще когда квартиры не приватизировали. В Израиле ее замучила ностальгия.

Когда умер муж, а дети переехали из Израиля в Америку, Бэлла стала писать родным и знакомым с просьбой принять ее.

Заканчивались послания всегда одинаково: "Я здесь совсем одна, как перст судьбы".

Ей отвечали сочувственно, но приглашать на жительство к себе никто вроде не собирался.
Тем не менее Бэлла вернулась.

Приехала зимой, и говорили, что все было рассчитано: зимой-то у кого сердце выдержит — отправить на мороз старую женщину.

Но, скорее всего, Бэлла про зиму просто не подумала, так как отвыкла от морозов в чужом климате.

В общем, прожила она месяца три то у одних родственников, то у других. Ее не обижали, но намекали, что надо определяться с дальнейшим местом проживания.

Кое-какие деньги у Бэллы обнаружились, детям в Америку позвонили, киевские родственники добавили. И вышло, что можно купить однокомнатную квартирку в пригороде — в Броварах.

Свезли кое-какую мебель из той, что наметили к лету на дачу, на радостях переклеили обои, доставили в Бровары Бэллу и пожелали всего хорошего.

Бэлла стала жить. Никого не донимала звонками, не просила о помощи, давала о себе знать лишь изредка, тактично. Деньги ей регулярно присылали дети из Америки, и ни в чем ограничения она не знала. Сырку, колбаски — пожалуйста. И на лекарства хватало.
Словом, все успокоились.

Прошло полтора года.

Неожиданно Бэлла сообщила родственникам, что снова желает переменить место жительства. Хочет обосноваться на своей малой родине — в Остре. Там три поколения родственников похоронены (это если считать до 41-го года), там похоронены ее дед с бабкой и много других родственников, которые не успели эвакуироваться в 41-м, — в братской могиле. И по всему выходило так, если, конечно, упростить, что лучше всего бы ей поселиться на кладбище — такое у Бэллы обнаружилось горячее желание жить поблизости от умерших.

Конечно, не вопрос — можно в Броварах квартиру продать, в Остре дом купить. Но Остер уже не тот. Захолустье. К тому же вода — на улице, туалет — на улице. Магазинов нет. Село и село.

Бэлле на это указали, но она слушать не желала:
— Туда от Киева езды час. Какое захолустье? Что вы меня туалетом пугаете? Ха! Теперь и связь разная, и услуги платные — любые. Я насчет помощи не прошу. Я вас ставлю перед фактом.

Бэлла позвонила детям в Америку и сказала, что перебирается в Остер, как только устроится, сообщит новый адрес.

Дети для виду согласились ждать нового адреса, а сами кинулись обзванивать киевских родственников: в своем ли мама уме.

Те отвечали — непонятно. С одной стороны — восемьдесят лет. С другой — женщина бодрая, практически здоровая по всем органам.

После нескольких разъяснительных бесед Бэлла смягчилась, притихла. Родственники расслабились.

Месяц от Бэллы не было звонков. Поехали к ней в Бровары — звонили, стучали — тишина. Взломали дверь — в квартире полный порядок, газеты сложены аккуратной стопочкой. Программа передач двухнедельной давности расчерчена разными цветами. Заглянули в шкаф — одежды нет, чемоданов нет. Там же, в шкафу, на стопке белья, под которым Бэлла хранила деньги, записка:
"Не волнуйтесь, я поехала. Бэлла. 5 июня 2004 г."

Заявили в милицию: пропала женщина, то да се. Заявление брать не хотели — пропавшая сильно в возрасте. Наверное, больная. Говорила — на родину поедет? Такие только на родину и ездят. То туда, то обратно. Следить надо, а не с заявлениями прогуливаться.

Однако бумагу взяли. Ясно, чтоб только отцепиться.

Представитель родственников поехал в Остер.

Где искать Бэллу? Походил-походил по улицам. Наконец увидел старика лет под девяносто, в картузе, вроде — еврея. Стал расспрашивать про Гробманов (Бэллина девичья фамилия), старик сразу вспомнил и вызвался показать, где они жили до войны.

— Зачем вам Гробманы? Их давно никого не осталось, — проворчал старик.

— Это здесь не осталось. А Бэлла Гробман жива. Вы ее не встречали?

Старик удивленно посмотрел на приезжего, но на сообщение о Бэлле ничего не сказал:
— Вот ихний дом. Хороший, да? Еще сто лет простоит. В войну здесь немецкий штаб был. Попортили немного, когда наши наступали, а так ничего. Бэйлкин прадед строил. А отец ее из-за этого дома и пострадал. Бросать не хотел. Тут его немцы, говорят, и убили. Прямо на пороге. Можно сказать, отличился Готлиб — первый еврей Остра, убитый... А через дня три остальных расстреляли, централизованно... Коло Десны, у овраге... А он говорил: во-первых, культурная нация, а во-вторых, меня Лейба обменяет, как в Первую мировую. Лейба — сын его. Бэйлкин старший брат — он добровольцем пошел, как объявили. А Бэйлка с отцом. Мать ее еще в 36-м умерла, молодая. Готлиб хромал сильно. Перед самой войной плохой стал — нога не работала. Вот они вдвоем с Бэйлкой и остались... А, шо рассказывать! Война есть война, правильно?

— Так она что, всю войну тут была — Бэлла? Как же? Может, в партизанах?

— А вы ей кто? — насторожился старик.

— Я ей родственник. Тут такое дело... Пропала Бэлла Готлибовна. Она в Израиль уезжала, потом вернулась... А теперь пропала. Думаем, сюда уехала, на родину, так сказать. Вот ищу.

— Документы не покажете? — спросил старик.

— Пожалуйста, пожалуйста! Но у нас фамилии разные, моя жена ей троюродная племянница.

Старик осторожно взял паспорт с трезубцем, помусолил желто-голубые странички.

— А кто ж вас знает, родственник вы — не родственник. Разницы ж нет... Я так думаю, вы не про ту Бэллу спрашиваете. Эта — он кивнул на дом Гробманов — давно на том свете.

— Ну как же?.. Гробман Бэлла Готлибовна, 1925 года рождения, тут ее семья жила, три поколения, она сама говорила. Ее отец, заготовщик, на бубне играл. А дед Янкель — кузнец — на скрипке. На свадьбах. А дядя — кажется, Меир — стакан водки выпивал и этот стакан потом в кулаке давил.

— Правильно. Только не стакан выпивал и давил, а рюмку — выпивал и рюмкой закусывал. Было. Точно. А Бейлка — ихняя младшая. Говорю умерла, значит, умерла.

Старик, не прощаясь, повернулся и быстро, как мог, зашагал прочь.

Родственник остался на дороге, не зная, куда идти, что делать. Не может быть, чтоб Бэлла, добравшись до Остра, не зашла в свой дом.

Постучал в дверь.

Открыла женщина с ребенком на руках.
— Извините, к вам женщина, очень пожилая, не заходила в последнее время? Ее зовут Бэлла Готлибовна. Такая интересная, волосы крашеные в темно-каштановый цвет. Полная, в очках.

— Нихто не заходыв. А вы хто? А вона — хто? — заинтерсовалась хозяйка. — Зайдить. А вы з Киева? Я зразу узнаю, хто з Киева. Заходьте, заходьте, я вам кваса наллю.

Родственник зашел.

За квасом разговорился с хозяйкой, рассказал про Бэллу, про ее переезды, про старика, которого встретил на улице.

— А, то наш Хаим, он трохи с приветом. Усе перекрутит, перекрутит. Наболтав черт-те шо. А вам расстройство.

— Ну да... Вы не скажете, где старое еврейское кладбище?

Женщина объяснила, как добраться:
— А у нас нового и нету. Токо старое. У нас евреев и не осталось почти. Хаим один, да пару еще стариков.

— Ничего, ничего, я посмотрю. Просто так. Раз приехал.

На кладбище родственник ходил туда-сюда, читал фамилии на памятниках, на почерневших деревянных табличках, выискивал Гробманов, но так и не нашел. Присел на скамеечку — отдохнуть.

— От вы где, а я видел — хто-то зайшов за ограду, а куды пойшел — не бачу. Здрастуйте. Я сторож. Узнос у еврейску общину не сделаете? Пару гривень, если можете. Я сторожем тут. Присматрюю. Заместо пенсии. Камский Илля Мойсеевич. — Представился сторож, протягивая картуз, как нищий.

Родственник положил в картуз три гривны и мелочь. Сторож выскреб их из картуза, пересыпал в карман пиджака и внимательно, по-деловому, взглянул на приезжего:

— Кого ищете? — при этом сторож поправил лацкан пиджака, обвисший под тяжестью медалей.

— Гробманов.

— А, Гробманов... Я проведу. Вы им родич?

— Да, родич.

— Гробманов тут много. И довоенные, и разные. Всех показывать?

— Всех, — выдохнул родственник.

Обошли всех. Устали. Сели на большую скамью под ивой.

— Ну все вам показав, как навроде экскурсии получилось. Довольные?

— Спасибо. Скажите, а Бэлла Гробман, младшая дочь Готлиба Гробмана, сюда в последнее время не приезжала?

Сторож замялся.

— Вы точно знаете, шо она еще на этом свете?

Родственник кивнул.

— Ну-ну. Бэйлка сюда не сунется. Пока я, да Хаим, да Сунька Овруцкий живые. Как мы, последние, помрем, так она, может, и объявится.

— Мне Хаим говорил про Бэллу, но я не понял... Он уверен, что Бэлла умерла сразу после войны. Но она жива. В войну она где была? В партизанах?

— В партизанов... Может, и в партизанов. Тут же в войну народ перепуганный оставался — информация, сами понимаете, какая. Разное говорили... Красавица — ой какая! У ней вся порода — гробманская — хоть картинки пиши! — сторож коротко взглянул на родственника: — А вы не з-за границы? Книгу пишете? Или кино делаете?

— Да какое кино! Я Бэллу ищу, пропал человек! — Тут родственник прокрутил перед сторожем рассказ про Бэллины переезды. Сторож не удивился.

— А-а. Она всегда много об себе понимала... А от недавно — лет десять — из самой Америки приезжали — про евреев кино делали, дак нас опрашивали. Прямо с пристрастием. Заплатили, правда. Остер — это ж до войны ого-го! Крупное еврейское место! Процентов семьдесят тут евреев было. Вы учтите, мы американцам про Бэйлку ничего не говорили, — сторож многозначительно посмотрел на родственника. — Вам, как ее родичу, расскажу. Хотите?

Родственник кивнул.

— Из евреев в Остре перед оккупацией много осталось — нихто ж не предупреждал, шоб уезжали, организации разъяснительной нихто не вел. До немцев беженцы с запада рассказывали, шо всех евреев обязательно стреляют. Не верили. Думали, на общих основаниях с украинцами, с русскими. А так, шоб специально — не-е! Не верили. Ну, хозяйство, конечно, хибары. А у кого дом хороший, мебель — как оставишь? От и Готлиб остался. Бэйлка его бросать не захотела. Мы — молодые хлопцы — сразу на фронт пошли, комсомольцы-добровольцы. Ушли, а тут такое случилось...

Всех евреев, шо остались, постреляли, всех подчистую. И моих, и всех — в овраге, коло Десны. После освобождения перезахоронили в братскую, думали, шо и Бэйлка там.

А когда вертаться с фронта начали — я пришел, Хаим, Сунька Овруцкий, другие товарищи, — собрали еврейскую обшественность: с эвакуации уже подтянулись, демобилизованных тода еще не было — а те, хто по ранению. И много остерских, що под немцами были, — украинцы. Обсуждали итоги оккупации. А какие итоги? Полицаев пол-Остра, и они тут же с нами сидят. И все знают, хто шо. Районное начальство выступает, осуждает отдельные случаи, говорит — мы единая семья, по-писаному. Вы, говорит, товариши, если знаете о пособниках, дак говорите прямо, вам теперь бояться нечего.

Ну, тех, хто сам стрелял, бабы говорили, сразу наши показнили, еще как пришли освобождать. По законам военного часа. Тех, считай, и не было уже. А такие, шо не сильно, те с нами и сидели — в синагоге бывшей, в клубе.

Бэйлка перед тем объявилась. Где была, как спаслась — молчит. Бабы клещами тянули — не призналась. "Как все, так и я" — отвечала. Другие за войну аж черные сделались, а она — худющая телом, а лицо — ничего, точно как было.

И от она во всей своей красе с места подымается — привыкла на комсомольских активах участвовать. Как теперь вижу. Слово в слово:
— У нас у всех большое горе. Мой отец убит проклятыми немцами, мой брат погиб смертью храбрых на фронте. Тем более про себя говорить не буду. У всех тут родичи в могиле — исключительно потому, шо евреи. И украинский народ тоже пострадал, хоть и не на месте его стреляли. Тут про полицаев идет речь. Правда, полицайских евреев нихто не видел. Потому шо евреев на месте стреляли и выбор им не давали. А у всех дети, всем жить хочется. Мертвых не подымешь.

Сказала и села. Шо сказала? Кому? Зачем? Как язык повернулся? Тут поднялося! Гевалт! Сунька Овруцкий на костылях тогда пришел, офицер, с пистолета палить стал. Кричит: "Дайте я эту полицайскую подпевалку вбью, она хуже Фани Каплан!".

Бэйлка шо-то ответить хочет, дак на нее насыпались кучей и все лупили, лупили. Ой как! Начальство растаскивало. Милиция. Бэйлка лежит на полу вся в крови. Водой полили, она стала и пошла. Нихто за ней не пошел. Нихто.

Сторож замолчал.

После долгой паузы спросил:
— Ну как вам нравится?

— Да...

— Шо да? Вы скажите, нравится вам или нет.

Родственник молчал.

— И после такого вы мне говорите, шо она сюды приедет... Мы думали, шо она тогда на себя руки наложила. В Десну сиганула. С того дня ее и не видели... А она живая! Живучая, гадость!

Сторож вскочил и стал загибать пальцы на руке, начав с большого:
— Хаим живой, я живой. Сунька Овруцкий живой, на ладан дышит. Мы тут еврейская обшественность. Мы ее тут терпеть не будем! — загнув третий палец, сторож опять присел, так и держа пальцы сложенными, будто готовясь скрутить дулю.

— Столько лет прошло. Что вы...

— А то, шо всех евреев в Остре постреляли, а ее нет. Она, видишь ты, живая. Ну ладно, может, в партизанов була — так и партизанов всех перебили, а она живая осталась, шоб потом такое варнякать! — Сторож не смотрел на родственника, а кричал в пространство:
— Мы на фронте за шо воевали? Наших тут за что порасстреливали? Шоб мы потом так рассуждали, как Бэйлка?

— Успокойтесь, успокойтесь... — уговаривал родственник.

— Так я ж не со зла. Я за порядок, — сторож поправил медали и поднялся во весь рост.

— А Готлиб Гробман где похоронен? Вроде вы не показали, — родственнику пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в лицо старика.

— Готлиб? Его соседка — Хомчиха — похоронила. В ту ж ночь, как его стрелили. На своем, православном кладбище — сюда нести пострашилась. Рассказывала, по-людски похоронила, в материю завернула — в мешковину чистую. Я счас там не найду. А Хомчиха умерла давно. При ней переносить сюда было как-то ж нехорошо — она ж старалась. Рысковала. А потом, как умерла, — из-за Бэйлки крепко злились. Так Готлиб на православном и лежит.

Сторож одернул карманы и пошел вперед, показывая дорогу к выходу:
— Один умник городской тут без меня решил обойтися. Дак заблудился! Ау-ау, кричит, как в лесу.

Родственник вернулся в Киев ни с чем. Из столичного отделения милиции слали запросы в Остер, но оттуда ничего утешительного не сообщали. Нет. Не появлялась. Не видели.
Если через семь лет Бэллу не найдут, по закону можно будет признать ее умершей.

Из цикла рассказов «Прощание еврейки». Впервые опубликовано в журнале «Знамя», № 10, 2005 г.


    • Маргарита Хемлин: "Толстая, некрасивая и - еврейка"

      Тамара Ляленкова 6 августа 2008

      Как бы ничего нет, но временами что-то вроде и есть. Живешь в ожидании какого-то подвоха и начинаешь думать… Я, как все толстые дети, к тому же еще и евреи, думать начала очень рано. С Алкой, с сестрой, мы никогда об этом не говорили, потому что она такая же. Зачем душу друг другу травить? Так что и поговорить было не с кем.

     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе