Улица юношеских химер

Письмо из Таллина

Дорогая N,
прости меня, пожалуйста.

Целый месяц (или больше?) я обещала (и собиралась!) написать тебе много-много веселых, коротких писем.

Вид со смотровой площадки на Вышгороде
Еще провожатых не попросили из вагона, а я уже придумала, какими смешными будут эти письма. Как забавно я опишу все-все.

Как мои дети сорвали стоп-кран.
Как, что бы они ни делали (кидали вилки в прохожих, залезали под стол и раскачивали его головой, вытирали пол накрахмаленными льняными салфетками, уходили на кухню и пытались опрокинуть на шеф-повара кастрюлю со спагетти), они так и не сумели вывести из себя невозмутимых эстонских официантов.
Как они (дети) только и норовили утонуть в Балтийском море, где на много километров вокруг — по щиколотку.
Как в музее с романтическим названием «Скала над морем» (старинные эстонские хутора, рыбачьи сараи и прочие предметы немудреного быта) моя дочь подралась с овцой и овца бежала в страхе.
Как оба ребенка потерялись на необитаемом острове (два километра на три).
Как нам улыбались водительницы подъезжающих трамваев.
О том, как все дешево, но я умудрилась разориться на секонд-хэнд.
О том, что на площади Свободы установили дорогущий памятник из чешского стекла, которое в итоге почему-то стало розоветь. И о том, что некоторое время выпуски новостей начинались с сообщения о приезде зарубежных экспертов по чешскому стеклу.

Но я передумала.
Решила, что буду писать о том, какие здесь вкусные пирожные и дешевый кофе; нарядные рынки и невыразимо прекрасные детские площадки.
О том, как мы плутали по улочкам Старого города и неожиданно встречали старых знакомых: из Таллина, Питера, Москвы, Рима.
Как залезали на высокие башни и плевали смотрели на черепичные крыши.
Как дождь вдруг заливал брусчатку, а элегантные дамы доставали из миниатюрных сумочек яркие плащи и огромные зонтики.
Как мы ели пирожные с ревенем в «Маясмокк», а глинтвейн пили — в «Каролине».
Памятник из чешского стекла
Как на выставке ландшафтного дизайна в парке Шнелли влюбились в соломенного зверя и ходили с ним здороваться каждый день.
Как плавали в Хельсинки — потому что там ближайший магазин, где продается зарядка для моего ноутбука.
Как бродили под дождем по пустынному пляжу, ели самые вкусные гамбургеры на свете и провожали в путешествие круизные лайнеры.
Как в ночь сигнальных огней люди приходили на берег и зажигали свечи и факелы — по старинной традиции, чтобы суда не заблудились в темноте.
Как мои дети вместе с эстонскими солдатами пели «В лесу родилась елочка» — потому что оказалось, это единственная песня по-русски, которую наизусть знают и те, и другие.
О том, что, как выясняется, можно жить просто и красиво. С удовольствием заниматься какими-то бытовыми вещами и при этом не чувствовать себя идиотом.

Но потом я опять передумала.
Потому что все изменилось.

Потому что в «Маясмокк» теперь не встретишь сухоньких старушек в шляпках, часами просиживающих над одной чашкой кофе. Нет больше «карманчиков», ромовых пирожных и пирогов с ревенем — есть кокосовая стружка, чизкейки и голосистые финские туристы.
Потому что Кадриорг, конечно, красивый, но у нас есть Царицыно, и мы видели Версаль и Виллу Боргезе.

Соломенный зверь
Потому что в магазине пластинок на Ратушной площади теперь ресторан, в «Мюнди-баре» — что-то вроде таверны, Девичья башня закрыта на реконструкцию, а там, где много лет торговали колготками и носками самых немыслимых оттенков, — лишь серый лен и золотистый янтарь.

Потому что допоздна в этом городе работает только музей средневековых пыток.

Потому что здесь много и красиво строят, но выглядит это так, будто в павильонах «Гарри Поттера» вдруг начали возводить декорации к «Человеку-Пауку».

Потому что в старинной крепости, страшной Батарейной тюрьме, в окрестностях которой можно было бы снимать «Сталкера» или «Узника замка Иф», — музей и другие развлечения.

Рынок
Давай, любопытный, заходи в комнату для расстрелов. Слушай: обреченному на голову надевали мешок, чтобы кровь и мозги не разлетались по сторонам. Смотри – на стене все равно остались пятна крови.

Правда, я написала тебе эти письма, но не отправила.
Ты же понимаешь, да? Потому что мы не договаривались про страшное. Про плохое, кажется, тоже не договаривались. А смешное не получилось.

Мне ужасно неловко перед тобой. Зато я много думала. Пусть это будет моим оправданием.

Вот я приехала в волшебный город.
Запомни: вход в сказку — через Морские ворота. Когда-то о них бились волны, но потом море отступило.
Вот я бреду по улицам, иногда залитым солнцем, но уже через десять минут — дождем. Поднимаюсь по Пикк-Ялг.
В Домском соборе уверенно встаю на плиту (ту самую, у главного входа) и загадываю желание. Они сбываются, правда!
Прохожу чуть дальше, по самой узкой улице в городе, и свысока смотрю на серое море.
По флюгерам выясняю, какой сегодня ветер.
Захожу в маленькие дворики, ем землянику со взбитыми сливками, воспитываю детей и покупаю занавески в цветочек для своего московского дома, варю варенье и устраиваю пикники, читаю хорошие книжки, лежа на траве в парке, смеюсь, радуюсь, устаю, встречаю знакомых — в общем, прекрасно проживаю свою жизнь.
Но почему, почему я не могу написать тебе об этом, как обычно, — забавно и весело? Или хотя бы нежно?
Ведь это мой город.
Я знаю все трещинки в асфальте у булочной на Сальме, даже если это уже не булочная, а магазин сантехники.
Я знаю в лицо всех неформалов, что собираются на горке Харью, пусть теперь они меняются не пластинками, а дисками.
Улица Лаборатоориуми
Да вот же я сама, тринадцатилетняя, бреду по Лаборатоориуми, где маркером на стене напишу в семнадцать: «Не так хорошо с тобой, как плохо без тебя». Только сейчас Кяну-Кукк погиб, Аксенов умер, а надписи закрасили.
Почему у меня не получается рассказать об этом?

И ты знаешь, я наконец поняла.

Ты уезжаешь из родного города, но ты ребенок. Ты растешь дальше, где-то там — нет, ты возвращаешься домой на каникулах, и тебе уже 18, и 20 и даже 28, и уже есть новый дом, на краю света — но все равно ты еще ребенок. Ты опять возвращаешься, и видишь свой город, и живешь свое детство — даже если тебе тридцать.

А потом вдруг появляются твои личные дети. Ты привозишь их в этот город, гуляешь по улицам, заходишь в кафе, встречаешь знакомых. Считаешь, что изменилась только твоя жизнь — потому что ты уехал, а все — осталось на месте.

Твоим детям нравится детская площадка в парке Живых и Мертвых, и они просятся туда снова и снова, а ты почему-то нервничаешь.

Площадка, конечно, чудесная, и прекрасные фонтаны, изумительно ровные дорожки, европейские газоны, но где запущенный парк с первыми подснежниками, куда нельзя заходить с наступлением темноты, потому что по ночам из заброшенных сто лет назад могил выбираются призраки и охотятся за детьми?

Ты рассказываешь детям, как собирала каштаны на тенистой аллее, а они тянут тебя к витрине с пластмассовыми зайцами. Какие зайцы? Ведь здесь еще вчера был видеосалон, где ты смотрела свой первый фильм ужасов.

Они говорят: «Страшный заброшенный замок!» Ты злишься: «Это не замок, а Дом культуры железнодорожника, здесь была моя первая дискотека!»

Они говорят: «Какая красивая школа, давай мы будем тут учиться!» — а ты вспоминаешь, как тебе здесь однажды не хватило пончиков.

Правда, словно это было неделю назад, тут, в Москве: серо, темно, дождь, Ханука.
Только дождь был теплее, юбка короче, а Йосеф Кац был худеньким мальчиком, который только мечтал стать журналистом.

Они заходят в бистро с синими стенами и желтыми стульями, а ты — в подъезд, где жил Иванов из пятого «А».

Только сейчас я поняла то, что случилось давно: детство закончилось.

Мои дети живут собственное детство, а я живу зрелость, или что-то там еще, неважно, но уже другое.

Это было прекрасное путешествие. Восхитительный город. С модными витринами на блеклом фоне средневековых стен, с многозальными кинотеатрами и музеями ужасов, торговыми центрами на окраинах и маленькими кофейнями в запущенных двориках, с бесчисленными спа и финскими туристами.

Здесь в воскресенье утром подружки с пирожными заходят к тебе на кофе — действительно, на пятнадцать минут.

Здесь в Каламая зимой топят печки, и когда дует правильный ветер — пахнет жженым торфом. Ты не знаешь, но поверь, это лучший запах на свете.

Здесь BMW последней модели степенно едут по старинной брусчатке. Но иногда что-то случается — и машины сбивают людей насмерть. Так умер мой сумасшедший учитель географии с сумасшедшей фамилией Васёха.

Здесь море, которое насмешник обзовет лужей, но иногда это море штормит — и город заливает по колено, падают деревья, рвутся провода, и вывески тоже перепутываются.

Здесь скалы, которые и скалами-то назвать неловко, — но иногда люди срываются и умирают по-настоящему. Собственно, так погиб Михаил Бейлинсон, который оставил меня без пончиков на ханукальной вечеринке в Еврейской гимназии.

Здесь трубочисты не просто гуляют по улицам, но и чистят трубы — по-настоящему.

Здесь вообще все настоящее. Только я живу прошлым, и нет таких слов — чтобы рассказать о нем, весело или грустно.

Прости меня, дорогой друг.


{{break}}

Путешествия по другим волнам памяти:
В Тбилиси
В Хельсинки
Во Владивосток


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе