Любовь под звездами, первый трактор и роковая мышь

Некод Зингер 4 декабря 2012
В эти дни 142 года назад происходит событие, возвещающее о наступлении новой эпохи, событие, без которого вряд ли сегодня существовало бы государство Израиль. Газета «Хавацелет» сообщает в 1870 году о закладке первой земледельческой школы Микве-Исраэль, положившей начало еврейскому освоению Эрец-Исраэль и долгожданному возделыванию библейской почвы:

По прибытии моем в Яффо довелось мне узреть видение великое и дивное из числа тех, что видим мы во дни сии. И приблизился я к нему, и вот, зрелище великолепное во всей красе пред очами моими: невдалеке от сельца Язур собирается господин Карл Нетер, подобно просвещенному герою, по указу пославших его — общества «Коль Исраэль Хаверим», строить дома по правую руку от дороги, ведущей из Яффо в Иерусалим, а по левую руку — засевать поля. Кто бы поверил слуху о том, что пустынная земля сия будет возделываться?

Да, земля эта будет возделываться, рассеянный народ соберется на исторической родине, и святой язык станет разговорным. Примером того, каких высот стиля он способен достичь и каких сложных материй способен коснуться, может служить романтическое эссе «Когда любишь» Итамара Бен-Ави в газете «Ха-цви» 1909 года:

1. Ах, что оне знают, эти звезды, далекие, хладные, немые, о великой боли души моей! Ах, что оне понимают в мрачных и смутных чувствованиях, грызущих больное сердце мое? Что им до терзающей мое тело любви, что им до разрывающей нутро мое тоски по той душе, что прогнала меня от себя, что стерла меня из памяти своей? Оне мигают и мерцают, мерцают и мигают, ведь только мигать, только мерцать оне умеют, а более ничего, ничего, ничего… Ой, звезды! Далекие, мелкие, несмотря на величину свою, — ныне, в минуты отчаяния, ненавижу я вас, ненавижу полной мерою гордости своей! Лопните, рассыпьтесь, станьте пылью, сгиньте! Не мигайте, не мерцайте, ибо я ненавижу вас… Понятно ли вам?

2. …Но кто знает, быть может, настанет день, быть может, уже завтра, — и на колена мои, все еще слабые и дрожащие от великого отчаяния, присядет дева, та дева, что люблю я, та дева, по ком тоска моя… На коленях моих сидеть будет; руки ея обнимают шею мою и бедра мои; груди ея прижаты к груди моей и биение жизни ея вызывает восторг мой… И тогда, в огне поцелуев моих, покрывающих щеки ея и очи, волосы ея и плечи, платье ея, едва прикрывающее наготу ея, — тогда, в безумстве любви, охватившем нас, в волшебстве окружающей нас темноты, не обращу ли я сердце свое к ним? Мы будем здесь предаваться любви, ласкам, земным усладам у вас на глазах, о звезды. А вы, большие, мерцающие, далекие миры — вы там станете завидовать мне! Понятно ли вам?

И в той же газете в тот же самый день даже такая, казалось бы, сухая проза жизни превращается в высокую поэзию:

Вчера истинным событием стала машина для вспашки земли, привезенная из Америки господином Дизенгофом для колонии Петах-Тиква. Множество достоинств у той машины; мощность ея приближается к силе 35 лошадей, глубина вскопки более метра и говорят также, что она способна за день вспахать 60 дунамов. Машина сия задержалась в Яффо на несколько дней, ибо ей не хватало каких-то частей, чтобы наладить движение, но вчера в добрый час выехала она в Петах-Тикву, сопровождаемая большим числом любопытных.

В эти дни 1897 года «Хавацелет» предлагает вниманию читателей подлинный мини-роман:

Из-за маленькой мышки колония галилейская Рош-Пина была погружена в хаос, главный чиновник ея отстранен от должности и изгнан с позором под покровом ночи, Эрец-Исраэль сотрясалась от края и до края, а глава всех управляющих, Элиягу Шайд ([1841–1922] управляющий колониями барона Ротшильда, финансировавший образование молодых колонистов во Франции — НЗ), поспешно явился из Парижа, дабы утишить бурю. Дело же было так:

В одну из ночей сон бежал от очей г-на Г.Б., чиновника в колонии Рош-Пина и мужа главной учительницы местной школы для девочек (одной из дочерей еврейских земледельцев, «француженок» Элиягу, которые по его указанию были выданы замуж за чиновников и учителей в колониях). И было, когда ворочался Г.Б. на ложе своем, услыхал он стук в ящике кровати и убоялся, не змей ли заполз в кровать, и встал, и зажег свечу, и приблизился к ящику, и открыл его, и вот, мышь бегает по ящику туда и сюда, и когда открыл он ящик, выбежала мышь и скрылась, и в спешке сбросила на пол письмо, хранившееся в ящике. И поднял Г.Б. письмо сие, и увидел, что писано оно рукою Хазана, главного чиновника колонии, и что обращено оно к жене его.

И прочел Г.Б. письмо сие, писанное по-французски, и в нем такие слова: «Будь готова, ибо близок тот долгожданный день, когда увезу я тебя в Швейцарию, страну благодатную. 50 тысяч франков уже собраны и отложены мною, и светит мне надежда добыть еще, ибо написал я барону длинное письмо, в коем перечислены все заботы колонии и большие суммы его денег, уходящие в песок, и просьба освободить меня от должности, кою более не в силах я исполнять. И барон неотлагательно освободит меня и назначит мне выходного пособия 40 тысяч франков, подобно тому, что дал он прежнему управляющему до меня. Тогда уж я взыщу изрядную сумму и с вверенной мне казны колонии. Тогда соберется большой капитал, и мы сможем жить на него в Швейцарии в покое и счастии открыто».

И было утро, и вошел Г.Б. к чиновнику и возвысил на него голос свой: «Убийца, грабитель! Вот письмо, которое ты написал жене моей! Кровь твоя на тебе!» И убоялся управляющий, и взмолился, говоря: «Сделанного не воротишь, я исполню все желания твои, только молчи!» А муж, зная натуру управляющих и те средства, на кои пойдут они, дабы подавить противников своих, сказал: «Прощаю, но при условии, что ты дашь мне 2 тысячи франков и я поеду в Иерусалим подлечиться». И чиновник поспешил выдать ему деньги, и ушел Г.Б., и открыл все родне своей, ибо задумал на те деньги отправиться в Париж и предстать пред лице барона.

И пошел он к фотографу, и срисовал то письмо, и схоронил несколько отпечатков у родни своей, а само письмо взял с собою, и тот же день выехал верхами в Яффу, а с ним еще один человек, которого взял он себе в подмогу, а за ним двое братьев его, которым велел он говорить всякому, кого встретят по пути, что он держит путь в Хайфу. <…> Прибывши в Назарет, увидел он у постоялого двора карету А.В., известного неблаговидными делами своими, власть которого простиралась на всю Галилею, и возница сказал ему: «Господин Г.Б., господин мой ждет вас тут уже целый час, ибо у него к вам важное дело. Сейчас он пошел в город и вернется через полчаса». И понял Г.Б., что чиновник устроил ему засаду, и сказал вознице: «Скажи господину своему, что я спешу в Хайфу и там буду ждать его, ибо и у меня к нему важное дело». И поскакал со своим провожатым по дороге в Хайфу, а за городской чертою свернули они с дороги и скакали 17 часов подряд, пока не добрались до Яффы. А братья его, приехавшие в Назарет и заночевавшие там, провели всю ночь в страхе: грабители напали на их комнату на постоялом дворе и пытались взломать дверь, однако один из них сумел вылезти из окна и возвысил глас свой, и пришли стражники, и сидели с ними до утра. А утром по пути в Яффу встретились им стражники и начальник их, объявивший им, что получено сообщение от властей, что везут они с собою оружие и порох, и обыскивали все их вещи и одежды, и после долгих стараний и трудов позволили им продолжить путь. И прибыли также и они в Яффу, и посадили брата своего на корабль, отплывший во Францию.

Тем временем мышиные дела стали известны в колонии, и двое родичей оскорбленного мужа явились к Хазану и сказали ему: «Видели мы письмо твое и читали написанное в нем». И взмолился тот пред ними, умоляя простить его, и обещал и им все, чего ни пожелают, только бы молчали о содеянном. И притворились люди сии, что идут с ним на соглашение, и потребовали от него 20 тысяч франков, по десяти тысяч на каждого. И поспешил он, и выдал им на 20 тысяч франков долговые расписки в Париж, по десяти тысяч каждому, и возрадовались все: чиновник — ибо думал, что они будут молчать, они же — ибо осуществился замысел их. И поспешили они к фотографу, и срисовали долговые расписки, и оставили отпечатки у себя, а сами расписки вложили в конверт вместе с пояснительным письмом и отослали со специальным гонцом в Яффу, дабы отправлены были через «пост» барону в Париж.

Но еще прежде, чем достигли вести сии барона, возбудил гнев его тот главный чиновник Хазан, ибо отказался принять посланника его, отправленного для проверки счетов, и повелел чиновнику Бен-Симэлю из Зихрон-Яакова прибыть в Рош-Пину и положить конец смуте. И прибыл тот в Рош-Пину, и вот вся колония в хаосе, и крестьяне возмущаются и требуют, чтобы Хазан покинул колонию. И успокаивал их г-н Бен-Симэль долгое время, а в ночной час усадили Хазана и жену его и сыновей в повозку и выдворили из колонии. В казне же после нашли недостачу 35 тысяч франков. Кроме денег, кои положил сей чиновник себе в карман, утешался он еще и тем, о чем заявил прежде, чем был изгнан: «Что за шум и что за паника? По милости мыши в руки г-на Г.Б. попало одно письмо, которое я написал жене его; но у меня есть пять таких писем, писанных моей жене самим стариком Элиягу!» А Элиягу как раз явился из Парижа, дабы унять бурю и прикрыть мантией своею безобразие, открывшееся, словно из-под задранной юбки, на всеобщее обозрение. Удастся ли ему последнее, покажет время. Но в колонии между тем шум да гам прекратились, и на просторах ея воцарились тишь да гладь.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе