«Мы — соль земли, мы — украшенье мира...»

Владимир Мазья. Детство, юность, отрочество и молодость. Вып. 2

Выпуск 1 "Карл Маркс тоже был евреем" читайте здесь

2 "Д" класс, 1946 годКак трудно стать отличником

В те годы даже в сравнительно интеллигентных семьях не было принято и даже считалось неполезным («ребенку будет скучно на уроках») учить детей чтению до школы. Но моя мать была уверена, что ее сокровище, глотающее одну толстую книгу за другой, сразу станет учиться на круглые пятерки, и передала эту уверенность мне. Увы, первые дни за партой оказались для меня самым настоящим шоком. Тот факт, что я свободно читал, нисколько мне не помог. Насладившись единожды моей виртуозной техникой, учительница Нина Васильевна Смирнова больше меня не вызывала, сосредоточившись на обучении «русскому устному» подавляющего большинства. А в классе нас было ровно 40.

С «русским письменным», иначе говоря, «письмом», дело у меня не пошло. Помню, как сейчас: сижу за партой с открытой тетрадкой и ручкой в руке. Требуется написать строчку крючков вроде латинской «i» без точки. У меня не выходит. <…> Нина Васильевна проходит между рядами парт и повторяет: «Пишите с нажимом». А я, мальчик старательный, понимаю буквально и жму изо всех сил. Бумага, естественно, не всегда выдерживает, кое-где рвется. Прибавьте сюда разнообразие размеров и наклонов моих крючков! И, пожалуйста, результат: «Мазья, тройка!»

Мама встревожена не на шутку. «В следующий раз оставлю тебя на продленке и не заберу домой», — грозит она по дороге из школы домой. Я не принимаю ее слова за чистую монету, но настроение паршивое. Уныло плетусь за ней по Марата. «Пишу с нажимом, а красиво не получается», — в отчаянии пытаюсь оправдаться.
Поговорив с учительницей, мама достает где-то старые прописи, коих в писчебумажных магазинах в 1945 году не было, дома садится со мной за стол, и я наконец постигаю, что значит «с нажимом». Под бдительным маминым оком я начинаю все лучше и лучше копировать прописи, и вскоре, о чудо, гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя — пошли пятерки по письму.

Автор с другом Олегом СавичевымПоэзия

Прекрасно помню, что впервые испытал поэтическое вдохновение в возрасте восьми лет. Вот моя первая рифма: «Митинг в городе, а на станции грандиозная демонстрация». Пустячок, а приятно! Я понял тогда, что могу сочинять стихи. Привожу строки, относящиеся приблизительно к тому же периоду:

Я пишу поэму. Жаль, что рифмы нет.
Видно не получится из меня поэт.
Плакать я не буду —
Мне плевать на это.
Напишу стихи я
И пошлю в газету.

Как видите, я рано осознал ограниченность своего поэтического дара, — одновременно с его первым проявлением. Но пописывать стихи не прекратил, либо отвечая на социальный заказ — для классной стенгазеты, либо по зову сердца. <…>

Я выбрал математику!

Наступило лето 1952 года. Мама сняла комнату на окраине Павловска, для того чтобы я провел каникулы на свежем воздухе <…>
Перед домом под деревом стояли деревянные стол и скамейка, превращенные мною в рабочее место. Там я просиживал с утра до вечера, если позволяла погода, а если шел дождь, перебирался в комнату. Соседи считали меня не вполне нормальным, а мама боялась, что у меня от переутомления разовьется менингит.

Чем я занимался? Математикой. Тем, кто интересуется деталями, отвечаю: во-первых, читал учебники для старших классов и, во-вторых, решал задачи. В те годы Ленинградский университет и Дворец пионеров проводили районные и городские математические олимпиады для старшеклассников. Для подготовки к олимпиадам по школам рассылались книжечки с задачами, которые должны были «помочь глубже понять школьный курс математики, развить навыки к самостоятельной научной работе». Вот эти тренировочные задачи я и принялся решать, и это было так увлекательно, что к первому сентября вопрос о будущей профессии был мною окончательно решен: я выбрал математику!

А.Г. ПинскерЛекции для школьников

Однажды в магазине старой книги мне, восьмикласснику, попался дореволюционный учебник высшей математики для реальных училищ, из которого я узнал, что такое производная и интеграл. Через год совсем иные горизонты открыл передо мной первый том «Курса дифференциального и интегрального исчисления» Г.М. Фихтенгольца.
Как раз в конце того самого учебного года Фихтенгольц прочитал на матмехе «Что такое интегральное счисление?» для школьников. «Итак, о уважаемые мои товарищи!» — торжественно начал Фихтенгольц свой рассказ хорошо поставленным голосом и продолжал так, что мы не могли оторвать от него взгляд. Это был самый настоящий театр одного актера, красавца, с правильными чертами лица, зачесанными назад черными волосами с проседью, седыми усами и бородой.
Фихтенгольцу тогда было 64 года, а умер он через семь лет, вскоре после травли группой антисемитов с матмеха.

А в девятом классе мне повезло послушать в той же аудитории еще одну лекцию для школьников на, казалось бы, менее элементарную тему «Что такое функционал?». Прочитал ее профессор А.Г. Пинскер, внешне не столь импозантный, как Фихтенгольц, но не менее искусный лектор. «Функционал, — объяснял он, — это функция, аргументом которой является черт знает что».
<…>

Убийцы в белых халатах

Хотя я и был поглощен математическими задачами, не заметить статью о врачах-вредителях в «Правде» от 13 января 1953 года я не мог. К чести своей скажу, что к тому моменту уже поумнел настолько, что не поверил ни единому слову. В стране началась открытая антиеврейская пропаганда. Пациенты боялись лечиться у врачей-евреев, коих под разными предлогами увольняли с работы. Вскоре поползли слухи о готовящейся поголовной высылке евреев в Биробиджан, для того чтобы спасти их от праведного народного гнева.
Когда 5 марта умер Сталин, было непонятно, как это отразится на нас. Но, к счастью, спустя месяц объявили, что дело врачей сфабриковано. <…>

«Суета сует и всяческая суета»

Еще в восьмом классе мне стало ясно, что непоступление на матмех станет для меня катастрофой, и я решил во что бы то ни стало избежать ее. Получить золотую медаль было необходимо, и, хотя школа с каждым годом надоедала все сильнее, приходилось держаться отличником. Впрочем, даже медаль не давала гарантии, и, чтобы сделать свое положение неуязвимым, я задался целью ежегодно побеждать на городской математической олимпиаде. По ночам меня преследовали кошмары, в которых я представлял себе, что чего-нибудь не решу.
В конце концов страхи оказались напрасными: золотую медаль, а также три грамоты по математике я заработал. Таким образом, после десятого класса моя амбициозная программа была выполнена.

Впрочем, сейчас я думаю, что именно в год моего поступления,1955-й, судя по количеству принятых на матмех евреев, сколько-нибудь серьезной дискриминации не было. <…>

Первый курс

Вся моя студенческая жизнь прошла на 10-й линии Васильевского острова в здании старого матмеха. Я был зачислен в 15-ю группу, где сразу и навсегда установилась дружеская атмосфера. <…>
Мы не сомневались, что поступили на лучший факультет Университета, и с энтузиазмом распевали свой гимн «Мы — соль земли, мы — украшенье мира, мы — полубоги. Это — постулат...», в котором, в частности, утверждалось, что «физики — младшие братья с восторгом нам славу поют». <…>

Автор и Леонид Друзь«Мы жизнь свою ведем в мажоре!»

Были ли у меня в то время друзья вне матмеха? Были и, к счастью, остались. Замечательные друзья!
Заканчивая школу, я сблизился с Гришей Гамером, учившимся в параллельном классе, а через него, уже после первого курса, с нашими одногодками Леней Друзем, Виталием Гутиным и Сашей Штутиным.
<…>
Еще до моего знакомства с ними ребята издавали иллюстрированный журнал «Вопль», из которого мне кое-что запомнилось. Вот, например, извлеченный оттуда образец поэзии Александра Штутина:

Басня

Ко Льву Свинья пришла
И говорит: «Послушай,
Возьми меня, дружок,
И скушай!»
«Свинину я не ем, —
ответил Лев, —
Я набожен.
Поди-ка, дура, в хлев».

***
Читатель, много еще тех,
Кому в хлеву пожить не грех.

Но фундаментальным литературным произведением, родившимся из лона той еврейской компании, была и остается стихотворная пьеса Виталия Гутина и Леонида Друзя «Любишь меня — люби мою собаку». В пьесе все любят друг друга, но невпопад, без взаимности, в результате — все погибают, кроме одного пса.
<…>

Целина

В августе между четвертым и пятым курсами большую группу студентов матмеха послали на целину, в Кокчетавскую область. Я поехал из энтузиазма и в будущем не пожалел об этом. Жили мы посреди степи в собственноручно возведенных шалашах. Над нами — безоблачная пиала неба, а вечерами — поразительной красоты закаты. Воду нам привозили в бочках из ближайшего населенного пункта, а еду готовили дежурные тут же в поле. Пшеницей были засеяны огромные площади. Поэтому, несмотря на низкую урожайность, зерна было собрано много. Кое-кто из нашей группы помогал комбайнерам, но в основном мы работали на току — грузили зерно или лопатили его, чтобы не сгорело. К концу рабочего дня мы, конечно, изматывались, но после ужина, сидя у костра, пели песни, травили анекдоты, пекли картошку.
На мотив «Я помню тот Ванинский порт» ваш покорный слуга сочинил:

Сойдешь поневоле с ума,
Взяв в руки лопаты и вилы.
Будь проклята ты, целина.
Сведешь ты студента в могилу.

Живем без еды и без сна
По воле Хрущева Никиты
За что же, за что, целина,
Мы будем в могилу зарыты?
И так далее, в том же пессимистическом духе.
<…>

Защиты диссертаций

Защита моей кандидатской диссертации «Классы множеств и теоремы вложения функциональных пространств» состоялась 6 апреля 1962 года. И оппоненты, и представитель «ведущей организации» предлагали сразу присудить мне докторскую степень. [По ряду причин этого не произошло. — Прим. ред.] <…>

В итоге мне даже помогло, что я не стал доктором в 1962 году, поскольку появился стимул быстро написать новую большую работу. Диссертация называлась «Задачи Дирихле и Неймана в областях с нерегулярными границами», и защитил я ее в 1965 году, став доктором наук в 28 лет.
<…>

Непоездки заграницу

«Ну вот, сейчас начнет жаловаться, — подумали искушенные читатели, взглянув на заголовок, — эка невидаль! В те годы многих в загранкомандировки не выпускали».
С последним согласен. На Западе даже существовало название «русский час» для перерыва между докладами на конференции из-за неожиданного отсутствия советского участника.
Когда мне десятки раз, без объяснения причин и после месяцев неопределенности, не позволяли поехать за счет приглашающей стороны, я чувствовал себя скверно. Пусть толстая пачка непринятых приглашений спокойно пылится в моем архиве. Не буду утомлять вас их перечислением.
<…>

Прощай, молодость!

«Прощай, молодость!» назывались боты и сапоги специальных моделей из моего детства, но их реклама не входит в мои цели. Просто чувствую, что уж слишком расписался, пора ставить точку. Вопрос: где ее поставить? Принимаю волевое решение: пусть она отмечает 31 декабря 1968 года. К 23 часам 45 минутам того дня я прожил ровно 31 год .


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе