«Я стала взрослой и хорошенькой»

Лариса Мирчевская. Запоздалый дневник. Вып. 4

Читайте также:
Выпуск 1 «Война будет завтра»
Выпуск 2 «Приду, чтобы больше не уходить»
Выпуск 3 «Салют в честь победы принес нам проблемы»

На мой выпускной вечер мама дала мне надеть свои рыжие полуботинки. Правда, обувь эта, приземистая и несколько спортивная, не соответствовала моему платьицу — воздушному, шелковому, нежно-бирюзового цвета, скомбинированному с белым. Мамина фантазия создала очень красивый фасон платья. В парикмахерскую я вообще попадаю впервые, к «маминому» мастеру, у которого она уже успешно сделала две или три «шестимесячных». Событие, к которому мы готовимся, — не каждодневное. А мастер был мастером и задачу, поставленную перед ним, выполнил наилучшим образом. На моем темени лежали жесткие колечки-рожки, как у молодой козочки, а вокруг — модный тогда «венчик». <…> На следующий день уже без боязни расчесала тщательно оберегаемые «склеенные» рожки . И тут открылось чудо — я стала взрослой и хорошенькой.

Косы обрезала еще в марте, незадолго до окончания школы. В феврале я заболела инфекционной желтухой, или болезнью Боткина. <…> Проболела я чуть более месяца, к счастью, никого не заразив. Пропустила почти четверть в школе, а также похороны Сталина. Когда поднялась с постели, то обнаружила, что моя вполне приличная коса стала менее тугой и частично свалявшейся. Обрезала, не задумываясь, чем вызвала зависть у Тани Зембицкой, моей одноклассницы. Она обрезала тоже. И тут началось! Оказывается, носить короткие волосы в 10-м классе почти аморально. А мы об этом тогда не догадывались. Но у меня была уважительная причина! А Танькиных родителей «затаскали» к директору. <…>

Автор (2-я слева) с дядей, братьями и сестрами. 1955 год***
Возвращение в Москву было связано с необходимостью решения общего с Левочкиной семьей «квартирного вопроса», а также — моего дальнейшего образования и вообще жизненного пути. А он был накрепко «припаян» к пенсии, единственному источнику нашего существования. Учусь — получаю пенсию, не учусь — ничего не получаю. За погибшего отца-офицера детям платят пенсию до окончания высшего учебного заведения, жене же не полагается ничего. Мы вновь на Ленивке, но уже чуть «обкатанные» действительностью. Прошло восемь тяжелых, но незабываемых лет нашего взросления. Мама по-прежнему ждет отца, не веря, что он никогда не вернется. Это дает ей силы и энергию для выживания. Я готовлюсь к поступлению в институт, хотя пока еще не знаю в какой. Призвания — никакого, преемственности профессии — нет. Мама посоветовать не может, так как давно не работает: причин несколько, и все достаточно убедительны. <…> Но самой главной причиной, с моей точки зрения, не дававшей ей свободы поведения, ограничивавшей ее общение с миром, было прекрасное библейское имя, записанное в паспорте в сочетании с непереведенным на русский язык двойным отчеством. Я это поняла позже, когда поступила на работу, и тысячу раз благодарна родителям, понявшим, что антисемитизм еще не изжит «в отдельно взятой стране», и давшим мне имя без учета национальной специфики.

Левочка советует поступать в Инженерно-экономический институт: и от дома недалеко, и специальность для женщины — что надо. Только забыли о «пятом пункте». Литературу сдаю на «отлично», с математикой тоже достойно справляюсь. Остаются история с географией. До географии, правда, дело не дошло, так как все прояснилось на истории. Вопрос о ХIХ съезде Партии «осветила», так как готовилась хорошо, да и шпаргалками была оснащена неплохо. Второй вопрос затруднений также не вызвал. Но тут преподаватели задали мне два дополнительных вопроса. Думаю, что до смерти не смогу их выбросить из памяти: кто изобрел железную дорогу и как звали первую жену Владимира Мономаха. Я назвала всех изобретателей, которых знала, и перечислила все славянские старинные женские имена, но двойка для меня была запрограммирована заранее…

Вагоновожатая остановила трамвай после многократного трезвона, и оглушающий высокосортный отечественный мат вывел меня из оцепенения. Переступила рельсы. Слезы обиды пропитали подушку насквозь, но надо было жить дальше. Стыдно было признаться, что я не поступила. Была придумана «легенда» о моем поступлении, и это напоминало жизнь резидента: училась на рентгено-монтажном отделении Центральной фельдшерско-акушерской школы (ЦФАШ), а говорила всем — в Инженерно-экономическом институте.

***
Соседи считают нас богатыми. Мама старается со всеми поддерживать дипломатические отношения. Соседка по смежной стенке — Мулакова Нина Николаевна — работает в отделе кадров какого-то cтроительно-монтажного управления. Н.Н. со всеми конфликтует, всем указывает, она вообще против ВСЕГО. Даже «открытие» второго сортира не решило актуальнейшую проблему квартиры. Сортир после короткой «борьбы» стал принадлежать лично ей, и на нем победно повис огромный амбарный замок, но в «наш» она тоже наведывалась. Рядом с Мулаковой в крохотной восьмиметровке живет Грета, несчастная сумасшедшая, дочь состоятельных когда-то родителей (отец был врачом-хирургом), умерших после Революции. По слухам, сошла с ума на почве неразделенной любви. Она и сейчас давно и безнадежно влюблена в Левочку и всегда старается попасться ему на глаза. <…> Далее живет Дина — тихая, забитая соседка в черных одеждах, без возраста, тайно посещающая то ли церковь, то ли какой-то молельный дом. Ее дочь Нинка — дворовая знаменитость, довольно красивая девчонка, уже давно «вышедшая в люди», поэтому милиция — частый гость в квартире. <…> Следующая комната Сидориных. Иван, Маша, их маленький сынишка Сережа и полуглухая бабка. У Ивана хорошая работа — всегда сыт и пьян. Он официант. Иногда после работы устраивается «отдыхать» на полу в коридоре перед входной дверью, и тогда приходится через него перешагивать. <…> По другую сторону коридора живет Машка, доброжелательная баба, работающая в продуктовом магазине здесь же, на Волхонке, разумно пользующаяся возможностью наесться на рабочем месте до отвала. К ее зарплате в 40 рублей это отличное подспорье. Поэтому она всегда добра, незлобива, уютна своей необъятностью и спокойствием. <…>. Далее комната Полуниных. Целый клан во главе со стариком Андреем Ивановичем. Шесть выросших сыновей составляют бригаду под его началом. Ремонт квартир для богатых стоит дорого. Они владеют способом «набивки», которую давно никто из подобных мастеров высокой квалификации не производит. <…> Эта специальность обеспечивает семью ежедневным мясным обедом, что не по карману остальным жильцам. <…> В бывшей комнате для прислуги живет та самая Марфа Романовна, что первая встретила нас на московской земле. Грамоте не обучена, вместо подписи ставит крестик, но это не мешает ей быть в курсе всех дел не только квартиры, но и огромного, многопланового двора, улицы, близрасположенных переулков. <…>

Друзей в Москве у меня нет. Болшевские не знают, что учусь я в техникуме, а не в институте. Вынужденное вранье угнетает, и пропасть между нами растет. В Болшеве я появляюсь теперь редко, хотя туда тянет. Привыкаю к Москве постепенно. <…>

Автор с подругой. 1954 год***
Очень хочется красиво одеваться. Но во что? Думаю над этим, но пока безрезультатно. Хотя если в двух узких, соединенных вместе полотнищах ситца вырезать в середине дырку в диаметр головы, то получится юбка-клеш. А диаметр головы равен диаметру талии. Становлюсь на стул в этом «одеянии», и мама, на корточках, подравнивает на мне юбку, обрезая излишки. Мне же приходится только вертеться — сначала «по часовой стрелке», а потом против. <…> Следующим, уже «серьезным», произведением был осенний костюм, сшитый из немецкого обивочного материала по купленной в магазине выкройке. Дешево и эффектно! Обувь мама почему-то покупает мне сама, примеряя, естественно, на свою ногу. А моя нога уже давно переросла 36-й размер. Но я девочка покорная и старательно «разнашиваю» новые туфли до тридцать седьмого! <…> Угнетало мое положение студентки из техникума, а не из института. Из моих болшевских друзей об этом знала, как я уже говорила, только Нина Крылова. Частенько ходили с ней в ЦДСА, где тогда в должности начальника по строительству работал Левочка. «К подполковнику Осадчему», — говорили мы, и нас пускали на любое мероприятие. Очень часто там проводились «вечера», и нам казалось, что это какая-то чужая роскошная жизнь, в которой случайно заблудились две «провинциалки», — наше «оперенье» не подходило для той жизни. Мы старались еще до окончания вечера незаметно уйти, чтобы успеть в гардеробе натянуть на себя старенькие пальтишки, мамины, видавшие виды, теплые платки на головы и переобуться в каждодневные валенки или туфли. И после этого нужно было срочно исчезнуть — уже слышны голоса на лестнице. Наши кавалеры пятнадцатиминутной давности не должны были распознать в этих «бабульках» своих недавних юных стройных партнерш. Чуть позже мы закажем в ателье шикарные демисезонные пальто, почти одинакового фасона, и купим модные однотипные шляпки. Фотография тех лет запечатлела нас у центрального фонтана ЦДСА — молодые, в смешных одинаковых шляпках с бантиками сбоку и в пальто с большими круглыми, чуть приподнятыми воротниками по моде 1954 года.

Мой техникум, вернее, Центральная фельдшерско-акушерская школа, находится у Даниловского рынка. Мама точно высчитывает на троллейбусный билет туда и обратно 1 рубль 40 копеек, то есть по 70 копеек в каждый конец, и я, заходя иногда в буфет, мысленно доедаю оставленный кем-то на тарелке винегрет, удивляясь, как можно вообще не доедать что-либо? <…>

МАрхИ. 1959 год***
Распределили меня после окончания учебы в загородное отделение НИИ физической химии. Предстоит трехмесячная проверка. Но уже спустя месяц мне сообщили письменно, чтобы я срочно выходила: возникшая вакансия сократила сроки «проверки». Током убило лаборантку, и срочно понадобилось ее заменить. Мама «встала на дыбы» и делает все, чтобы воспрепятствовать моему выходу на работу.

<…> Случай, и только случай, кидает меня совсем в другую cторону. Левочка на каком-то очередном совещании-заседании встречает довоенного знакомого Иезекииля Ефимовича Мальцина, прекрасного инженера-творца, создавшего бесчисленное количество сцен с поворотными кругами (в том числе и сцену театра Советской Армии), арен в цирках, передвижных автосцен на машинах, а также всяких сборно-разборных сооружений для выступлений артистов на площадях во время праздников. Мальцину нужна чертежница, и он ждет меня завтра — 1 сентября 1956 года на Пушкинской, 24, где тогда находилась Академия архитектуры СССР (АСиА СССР) <…> Я принята на работу с учетом моего технического диплома на должность техника с окладом 600 рублей до реформы 1961 года. <…>

В 1958 году впервые в Московском архитектурном институте (и очень кстати) открывалось вечернее отделение.<…> И вот я — студентка МАрхИ. <…> Мальцин постоянно таскает меня по разным театрам, знакомит со знаменитыми режиссерами, исполняя как архитектор все их сценические прихоти и задумки. Особенно часто мы встречаемся с Николаем Павловичем Охлопковым, когда же приезжают Акимов или Товстоногов, то работаем и для них. Я уже разбираюсь в сценической терминологии, знаю нормы на порталы и «карманы», оркестровые ямы и на человеко-место. В подготовке к Всемирному фестивалю молодежи 1957 года возникла необходимость в передвижных сценах вообще и «на колесах» в частности. Я «выпекаю» их по мальцинскому намеку, взгляду, по эскизу на задрипанной калечке. <...>

***
Белого платья у меня не было, свадьбы — тоже. Ни я, ни он [муж — Юрий Веллер] не могли себе этого позволить, а матери наши были вдовами и устроить праздник им было просто не по карману. В том же 1964-м я уже заканчивала вечернее отделение Архитектурного института. <…> После защиты почувствовала себя наконец свободной и решила, что больше НИКОГДА, НИЧЕМУ и НИГДЕ учиться не буду. Но тогда я очень ошибалась. Сейчас, спустя более трех десятилетий, я могла бы устроить камерную выставку дипломов и удостоверений, полученных позднее.

Автор с мужем и сыном. 1987 год ***
Роды были нелегкими и продлились более 12 часов. Мишка родился 7 августа 1965 года в 11:15. Рост — 51 сантиметр, вес — 3250 грамм.
Его высказывания начали записывать буквально с первых слов. Два года и пять месяцев. Первый стих:
Я живу на Скаковой,
Миша Веллер молодой.
* На вопрос «Как зовут твою маму?» ни на секунду не задумываясь: «Мама Борисовна!»
* Держит горшок перед собой сам и говорит нараспев: «Прогре-с-с!»
* Один из разговоров перед сном: «Миша, кого ты больше любишь — медвежонка или маму? — Медвежонка! — А маму? — А маму еще больше!»
* У меня есть девочка в детском саду. Ее фамилия Ардеева. Я ее даже люблю. Я ей могу письмо написать: «Дорогая…», а не «Уважаемая…». <…>

***
Прошло много лет, прежде чем я оформила эту рукопись сначала на печатной машинке одним пальцем, потом — на компьютере. Многое изменилось за это время. Теперь я уже не в Москве, но каждый год стараюсь с ней встретиться, приезжая весной. Московские дворики живут той же жизнью по утрам, как и в моем детстве: голоса дворников и одиноких прохожих, скрежет метлы, детские крики и смех во время весенних каникул. Улицы, знакомые с детства, изменились, приукрасились, но дворы все те же… Жаль, что на углу Ленивки нет любимой булочной, а в привычном мне гастрономе все уже по-другому. <…> Родная, такая близкая и такая «другая» уже Москва. Рада встречам с друзьями, рада, что не затерялись, что помнят. Рада буду, если прочтут мои воспоминания, просто воспоминания, без претензии на «литературу». Думаю, что какие-то обиды со временем «улетучились», случаи превратились в превратности Судьбы, а сама Судьба подарила невероятное ощущение моего индивидуального существования… Вот и сейчас, прочтя еще раз написанное, не перестаю удивляться многим Перипетиям, Поворотам, Неожиданностям, Случайностям.



     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе