«Салют в честь Победы принес нам проблемы»

Лариса Мирчевская. Запоздалый дневник. Вып. 3

Выпуск 1 «Война будет завтра» читайте здесь
Выпуск 2 «Приду, чтобы больше не уходить» читайте здесь


Мы уезжаем, мы остаемся

<…> Война окончена, и салют в честь Победы принес многим новые проблемы, в том числе и нам. Писем с Фронта нет, вернуться назад некуда. <…> Наши комнаты в Одессе уже заняты, да и вещи разобраны соседями «на память». <…> Фронтовики, оставшиеся в живых, пьяны от мысли, что они живы и все позади. Возвращаясь домой, ждут от жизни чего-то необыкновенного. Чуда не будет! «Тыловые» уже обеспечили себе «место под солнцем», быт, жилье. <…> Эвакуированные, оставшиеся в живых, сумевшие спасти своих детей, но волею Судьбы бежавшие с насиженных мест, не могут просто так вернуться в свой дом. Им нужен ВЫЗОВ. Но от кого? Кто может нас «вызвать», если все уже занято соседями, «доброжелателями», или просто разрушено? <…> Вызов прислал дядя Гриша. Всю Войну пробыл он на передовой в качестве военного корреспондента, а закончил — в Риге, куда после ранения был направлен работать ответственным секретарем в газету «Советская Латвия». Там ему предоставили пятикомнатную квартиру, полностью меблированную, которая пустовала после ухода немцев. Будто бы там жил профессор, ушедший вместе с ними.

ГришаРига

<…> В 1945-м мне было десять, меня «ждал» третий класс, но с учебой пока было проблематично, русских школ в Риге не было, во всяком случае мама об этом не знала. Я до сих пор не могу понять того добровольного рабства, на которое обрекла себя мама. Она считала, что, поселившись у брата, автоматически вливается в его семью, и именно на правах рабыни. Всю свою огромную, по тем временам, пенсию — 800 рублей — она отдавала жене брата Моне до последней копейки, туда же шли и наши карточки на продукты. Таким образом, она лишала себя возможности решать проблемы в части одежды, лекарств, вплоть до похода в кино или покупки давно забытого мороженого (даже для нас), хотя у нее были шансы безбедно жить в Риге послевоенных месяцев. С тоской смотрела она на роскошные витрины коммерческих магазинов, в которых было абсолютно все и, самое главное, она все это могла себе позволить. Кроме того, она добровольно взяла на себя всю работу по дому в огромной квартире и обслуживала троих людей, которые приняли это как должное. <…>

А Рига была хороша, несмотря на то, что еще стреляли по вечерам и Гриша, возвращавшийся поздно из редакции, частенько подвергался опасности. Население Риги пока не было поражено воровством — во дворе без присмотра сушились и проветривались шубы и ковры, правда, на ночь дворник обязательно запирал ворота — старинные, ажурные, восхищавшие меня своей красотой. Улицы мыли какими то пенистыми средствами, и восход солнца ярким, еще холодным светом отражался в мокрых тротуарах в предутренние часы, когда только редкие пешеходы проходили под нашими окнами. А какой роскошный городской базар был недалеко от центральной улицы и от нашего дома на Бривибас! Хуторяне везут свой товар в город. Все разложено тут же на телеге аккуратными кучками. Можно самому выбрать огромное роскошное яблоко, и, обойдя телегу, взвесить на весах, стоящих рядом с хозяином на ящике. А хозяин, повесив торбу с овсом перед мордой лошади, спокойно покуривает самокрут и не боится, что сзади что-нибудь упрут с возка. Все есть в Риге. Но мы рабы, заложники маминой честности и Бог весть каких еще, выдуманных ею самой, правил праведной жизни. Мы вроде бы не лишены средств к существованию, но у нас нет ни копейки. Бекешу, которую привез летчик Матвеев от отца, мама по приезде отдала Грише. Не пришло в голову продать ее, так как мама надеялась, что в случае возвращения отца Гриша обязательно ее вернет. <…> Уже три месяца я ходила в школу, но школа-то была латышская, поэтому неизвестно, зачем я ее посещала. Ни одного слова на чужом языке я не знала, так как ни с кем из местных детей не общалась. Единственно, что я усвоила хорошо, так это книксен, которым приветствовались педагоги в классе, в коридоре, на улице. Ясно, что в Риге нам делать нечего. Надо уезжать, но куда? Лева еще «на Войне» — в Германии, демобилизация его пока не коснулась. Мама получает от него в письме вызов в Москву — он уже надеется на скорую встречу. <…> Наш отъезд из Риги удивил Гришу. Он работал в обстановке нестабильности и тревоги, прогрессировал процесс в легких, ныли раны. Эхо Войны еще витало над ним и поэтому, а еще и в силу его характера, бытовые проблемы проплывали мимо.

Мама с тетей АнейМосква

И вот мы в Москве. Дом на углу самой короткой Московской улицы  — Ленивки — и Кропоткинской набережной. Дом 1/45, квартира 2. Второй этаж. К нему ведет мраморная, непривычно широкая лестница. Когда-то на ней лежала ковровая дорожка и поднимались по ней господа. Под ступеньками остались металлические колечки, в которые вставлялись специальные стержни, удерживающие дорожку. Квартира коммунальная. Еще задолго до Войны Левочка получил в ней двадцатиметровую комнату. И эта комната в обычной по тем временам московской коммуналке ждала нас. Скорее, не ждала! Телефона в квартире не было, поэтому приехали сразу со всем своим небогатым скарбом. Долго стояли у огромной деревянной с филенками двустворчатой двери. На звонок «к Осадчему» открыла Романовна — Марфа Романовна Капф, когда-то приехавшая из деревни работать прислугой к бывшим хозяевам этой квартиры. Она вышла замуж за немца — повара, служившего у тех же хозяев. Муж ее давно умер, детей не было, а комнатку в 9 квадратных метров она занимала ту же, что и раньше. Романовна знала всю нашу семью, так как до Войны связь Москва — Киев была неплохо налажена для проведения праздников, отпусков, командировок и вообще встреч. Поэтому маму Романовна узнала сразу, но радости наше появление у нее не вызвало. «Живи, Рита, пока у меня. Левочкина комната закрыта, а ключ-то он взял с собой на Фронт». Но ведь Левочка писал маме, вызывая ее из Риги, что ключ от комнаты находится у Романовны! До Войны Романовна ухаживала за своим молодым неженатым соседом: стирала, убирала комнату и места общего пользования за него, покупала и готовила еду. Платил он щедро, так как по натуре был необыкновенно добрым и отзывчивым, а кроме того, идентифицировал эту пожилую женщину с матерью. В юности он уезжал на стройку века — Комсомольск-на-Амуре, а перед самой Войной, уже будучи инженером, пошел работать на не менее эпохальную стройку Дворца Советов, которая была тут же, во дворе. Вернее, комнату получил здесь же, где и устроился работать.

Хитрая, повидавшая на своем веку всякого Романовна догадывалась, что с Фронта можно и не вернуться, поэтому ключ отдавать не торопилась. Тем более что почти все, что можно было присвоить из Левочкиной комнаты, она уже взяла: скатерти, белье, посуду и многое другое. Я могу себе представить, что испытывала мама, сидя в коридоре на чемодане перед запертой дверью. Она не в первый раз начинала жизнь сначала, но, очевидно, именно сейчас была уверена в какой-то высшей несправедливости. И Бог смилостивился, пожалев, указав путь… Иначе не скажешь. Мама почему-то достала из сумочки тот самый одесский ключ, который отец передал ей в Херсоне вместе с фотографиями. Он был довольно большой и более походил на ключ от висячего замка. Но он точно вошел в ключевину и легко открыл дверь. ЧУДО! И это чудо было началом нашей нелегкой, но уже мирной жизни в Москве. СЛУЧАЙНОСТЬ, повернувшая нашу жизнь на 180 градусов. Есть пристанище, есть независимость, есть адрес, есть надежда на встречу с Бусинькой. Может быть, и НАШИ, пропавшие на Войне, найдутся? Бывает же и такое, может, и нас не обойдет? Но нет, не случилось этого… Телеграмма от Левочки о скором возвращении внесла в нашу жизнь тревожную радость — только пусть ничего плохого не случится в последний момент! Мы ждем его, но он сначала заезжает в Лубны, где находятся Бусинька с детьми. Его действия, как всегда, решительны и энергичны. <…> Два дня на сборы — и они все вместе едут в Москву.

Мы опять вместе

Поезд прибыл ночью. Из тепла — в холод. В Москве уже осень, довольно прохладно, а одежды на них — почти никакой. Леська без брюк, нижняя часть тела наподобие юбки завернута в одеяло. Хорошо, что ночь и этого никто не видит. Наутро мама, собрав все свои накопления от пенсии, едет на рынок и покупает ему брюки и ботинки с галошами. По тем временам это стоит дорого — 500 рублей. <…> Левочка помогает Бусе устроиться работать на Мебельном комбинате в подмосковном городке Болшево. Ей сразу же предоставляют комнату в двухкомнатной квартире еще строящегося двухэтажного коттеджа. Городок из таких домиков строят пленные немцы. Нам, то есть московской части семьи, придется еще с ними столкнуться, так как жизнь заставит переехать в Болшево, и мы застрянем там на целых семь лет. А пока мы еще в Москве, в Москве 1945-го …

Елочные игрушки 30–40-х годовЛевины подарки из Германии. Гришины подарки «навек»

Левочка вернулся поздней осенью. Мы были его «детьми», поэтому он вез нам подарки, купленные на остатки офицерской зарплаты майора. В одном из магазинчиков немецкого городка купил четыре пары детской обуви, не зная ни одного размера. «На пальцах» объяснял размеры и пол «своих» детей и результатом было то, что только мне и Лидочке удалось обзавестись обувкой. Мишутке достались несколько великоватые полуботинки, замечательные, если не обращать внимания, что оба оказались на левую ногу, да и каблук был подозрительно высоковат… Что это, ошибка продавщицы или «вредность» по отношению к завоевателю? Но так как все равно другой обуви не было, то эти два «левых» привязывались веревкой к ноге и… айда гулять! Даже в первый класс Мишка пошел именно в этих полуботинках. Лидочке оказались впору первые в ее жизни настоящие синие ботиночки, с которыми она не хотела расставаться даже на время сна.

Новый 1946 год мы уже праздновали по-настоящему, с елкой и подарками. Для Миши и Лиды это был Первый в их жизни праздник, а мы с Леськой восприняли его тоже как великую радость, так как вряд ли помнили довоенные елки. Каждому был приготовлен мешочек с чем-нибудь съестным и давно уже необходимой одеждой, сшитой тайком нашими мамами. Но самое главное, вызвавшее наш восторг и неподдельную радость, было то, что все эти подарки зависли под более чем четырехметровым потолком на крюке, где когда-то висела еще дореволюционная люстра. Тон нашему веселью задавал тридцатичетырехлетний Левочка, бегавший вокруг крюка с палкой и безуспешно пытавшийся снять мешок с подарками. Пришлось воспользоваться огромной стремянкой, которую он с таким же азартом накануне ночью тайком, когда мы уже спали, втаскивал в комнату, чтобы этот же мешок повесить. На встречу 1946-го года, первого послевоенного, приехал и дядя Гриша, вероятно, объединив это с командировкой. Для нас же он стал вторым Дедом Морозом. Это был его последний Новый год. Видимо, он это предчувствовал. Возвратил маме бекешу, считая, что на рынке она должна получить за нее большие деньги. Купил нам огромную коробку елочных украшений. Игрушки были настоящие, расположены «в два этажа» и стоили по тем временам огромных денег, кажется, 550 рублей. За такие деньги можно было купить нам одежду, но Гриша сказал, что одежда износится со временем, а игрушки долговечны и будут всегда о нем напоминать. Пророк он был, что ли. До сих пор у нас сохранились два шарика из толстого стекла — красный и зеленый, а на них довольно грубо красками нарисованы заяц с винтовкой и медведь. <…>

Наша жизнь при Левочке-холостяке завершалась. Жених, вернувшийся с Войны, — это находка, да еще и с комнатой в центре города. Самое главное — не упустить. И не упустили. Сестра с детьми в комнате, где живут молодожены, — явление не единичное по тем временам, но мама не хотела мешать. Пришлось перебазироваться в Болшево к Бусиньке. <…>

ЛевочкаБолшево. «Бешеные деньги»

Меня все поразило, когда мы впервые вошли в Бусинькину болшевскую обитель. Я знала, что она въехала в комнату еще без двери. Знала, что у нее нет ни мебели, ни вещей, ничего. Но такую пустоту я увидела впервые, такую нищету трудно было представить. В плетеной корзинке, заменявшей шкаф, буфет, холодильник и вообще всю мебель, разместилось добро этой семьи из трех человек: две алюминиевые ложки, тарелка, нож и кусок черного хлеба, глинистого, расколовшегося какими-то извилистыми трещинами. Сверху это «богатство» было прикрыто куском марли. Куча тряпок на полу изображала общее спальное место на троих. В этих же тряпках скромно «пряталась» алюминиевая кастрюлька с каким-то варевом. Мишка все время доставал ее, запускал туда ложку, потом ложкой же все разравнивал, облизывая ее, и снова прятал кастрюльку. Он, как всегда, был голоден, но совесть не позволяла ему уничтожить всю еду до дна. <…>

Каждое воскресенье приезжает Левочка. Вот и сегодня он сидит с нами на диванчике. Мама с Бусинькой на кухне чистят картошку — будет праздничный обед из тертых картофельных оладьев! Левочка — младший из братьев, любимый, да и единственный теперь, оставшийся в живых из всех наших мужчин. А он тоже старается о нас заботиться и помогает чем только может. Вот и про наши облигации вспомнил. А их много, ведь в те времена было принято элегантно изымать часть мизерной зарплаты, даже пенсии, под видом временного Займа государству. И все это, конечно, «добровольно». Таблица выигрышей — недельной давности. Мгновение — и Левочка, задрав ноги на диване, хлопает себя по всем местам, крича что-то. Я ничего не понимаю — слово «выигрыш» для меня совсем незнакомо. Из кухни на безумные крики прибегают женщины. Не умещается в сознании, что мы выиграли двадцать пять тысяч рублей. Но соседям на вопрос «сколько» отвечаем, что выиграли только тысячу. Даже специально «для отчета» подчеркивается в таблице какой-то ложный номер. В сберкассе на станции Болшево, куда тут же побежали Левочка с Леськой, сказали, что такой огромной суммы у них нет. Да и вообще, каждый большой выигрыш должен три дня проверяться в Центральной сберкассе Москвы. Три дня показались нам тремя веками. <…> Деньги «кружат голову». Они открывают массу возможностей — хотя бы, наконец, досыта наесться. Можно вспомнить и о трусах, чулках и многом другом. Деньги «ушли» быстро, тем более что были честно поделены между Левочкой, Бусинькой и мамой. За ними поехали в Москву. Из привезенной еды помню огромную круглую головку сыра, о котором все уже давно забыли, а некоторые и не пробовали никогда. Детям — по шоколаду «Сказки Пушкина». Новая жизнь: чулки, майки, стаканы, чайник! Новая сумка, в которой все это приехало. А хлеб! Самый белый и самый «московский»! <…> Эти деньги были передышкой в нашей нищете, но интерес со стороны окружающих возрос. Чаще приходит милиционер для очередной проверки прописки, в сотый раз спрашивает, почему она московская… Во дворе бабка по прозвищу Майоровша объясняет шестилетней Лиде, что имя ее не Лида, а Фрида, а мое вовсе не Лара, а Клара. Так им понятнее, и заодно можно на малолетках отыграться.

На лестничной площадке рядом с нами такая же коммуналка, где в каждой комнате своя история. В одной проживает очень высокий человек, еще не расставшийся со своей фронтовой шинелью до пят. Его жена — девочка лет пятнадцати, ни слова не знающая по-русски. Они татары. Мне жалко эту девочку с длинными косами, вечно молчащую. Она вызывает у меня любопытство. За день до отмены карточной системы в 1947 году она, еще ребенок, чуть старше меня, потеряла карточки и, боясь гнева своего повелителя, повесилась тут же в квартире, в уборной. Возвращаясь вечером из Москвы, мы застали жителей нашего двора на лестничной площадке. Ее, оказывается, звали Галей. В скором времени ее муж уехал на родину. <…>

Напротив нашего коттеджа, точно в таком же, на втором этаже жили Шигенины. У них детей не было, но они очень доброжелательно относились к ребятам нашего двора. Став первыми обладателями крохотного телевизора «КВН» с линзой, всегда созывали нас на дневные воскресные передачи, и мы этого ждали. Мария Александровна с аккуратно причесанной головкой, в роскошном халате до пят, выходила на крохотный балкончик, хлопала в ладоши и кричала: «Ребята, кино!». <…>

Жизнь в Болшеве охватывает довольно большой период с 1947 по 1953 годы. <…> 1947 год, еще до выигрыша денег и до отмены карточной системы, связан с каждодневными, а иногда и ночными походами на дежурство для отоваривания карточек. Сначала наш путь лежал в магазин Военторга, расположенный в военном городке. Следующий поход — в город Костино, в Центральный универмаг, где на первом этаже — продукты, а на втором — промтовары. Этот универмаг связан с двумя, запомнившимися событиями моей жизни. Первое — когда, отстояв в огромной очереди почти до «победного конца» и не отходя никуда ни на секунду, я была неожиданно вытащена за рукав и очень грубо брошена на пол какой-то бабой со словами: «Эта жидовка здесь не стояла, это моя очередь». Много еще лет после этого случая меня захлестывала волна слез и горести при воспоминании об этой жестокой несправедливости. Второе событие — знакомство с Ниной К., с которой стали потом лучшими подругами на несколько десятилетий. <…>

В свои двенадцать лет мы с Леськой очень ответственно относились к обязанностям, которые в семье мама распределяла по-взрослому и справедливо, малышей это не касалось. Весной должны были вскопать огород, небольшой «надел» за сортиром, состоявшим из двух будочек. <…> Картошку сажали экономно, срезая верхушки с глазками для посадки, остальные же две трети картофелины считались для будущего урожая бесполезными и с большим удовольствием использовались для утоления сегодняшнего голода. Иногда мы тайком от взрослых, несмотря на собственное голодное существование, делились хлебом и картошкой с пленными немцами, вынужденными строителями этого двухэтажного городка. Немцы благодарили нас не только словесно, но порой подсовывая вырезанные из дерева фигурки — людей, животных, птиц. Отдавая игрушку, быстро прятали за пазуху наши дары и, застенчиво улыбаясь, пытались погладить по голове. Работали они под надзором. Почему-то я никак не могла представить их убийцами отца. Уж очень несчастными и незлобивыми они были.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе