«Мадам Экспертиза»

Рахиль Гладштейн. Воспоминания. Вып. 3

Выпуск 1 «Мама об этом не знала» читайте здесь.
Выпуск 2 «Под руководством творческого гения Ленина» — здесь.


"Известные женщины". Газета Известия. 8 марта 1932 годаОднако осложнения после сыпного тифа дали себя знать: повторные обморочные состояния, потеря памяти. Все имена сотрудников были записаны у меня в тетради, и я могла обращаться к ним только, подглядывая в записи; на доклады к наркому я тоже ходила с этой тетрадкой. Состояние ухудшалось, и нарком решил, что меня надо послать лечиться в Кисловодск, куда я уехала в августе 1920 года.

Небольшой санаторий по Ребровой балке считался лучшим в Кисловодске. Туда направляли ответственных работников, переутомленных фронтовой или советской работой. <…> Однако условия для лечения и отдыха в санаториях Кисловодска, как и всего Кавказа, были довольно неважные. <…> В нашем санатории отдыхающие решили устроить совещание, на котором были бы высказаны все недовольства, но администрация ничего толком не обещала. Тогда одна из отдыхающих, Александра Коллонтай, предложила послать меня в Минводы к заведующему курортами для доклада и принятия мер по улучшению положения. Заведующий назначил меня политкомиссаром Кисловодского курорта.

Продолжалось нападение банд, особенно ночью, и нас, всех больных, райком вызывал на дежурства, вооружал, готовил к отражению. Кроме того, беспокоили банды Хвостикова, которые нападали на курорты Минвод. Самое важное место была станция Белый уголь. Взять ее — означало отрезать железнодорожные пути, а Кисловодск, как последнюю станцию, оставить в мешке. И вот однажды, когда Белый уголь попал временно к белым, я получила распоряжение нашего командующего, переданное по указанию Ленина: немедленно в автомашине отправить находившихся в санатории Коллонтай и Арманд в Нальчик, чтобы оттуда они были вывезены поездом в Москву. Это распоряжение я немедленно выполнила, а мы все остались в Кисловодске. Через короткое время наши войска отразили осаду Кисловодска, и вся группа Минвод была освобождена. Но с Инессой Арманд случилось несчастье: она в Нальчике заболела холерой и умерла. Ее похоронили в Москве на Красной площади 12 октября 1920 года. Коллонтай благополучно добралась до Москвы.

О Инессе сохранилось впечатление как о женщине удивительно скромной, тихой, ласковой, очень привлекательной внешне. В лице ее чувствовалась сила и уверенность. Коллонтай была во многом ей противоположна: всегда нарядно одетая, придающая большое значение внешности, она привезла с собой большой багаж с нарядами, жила в комнате одна. В ней чувствовалась уверенность и властность.

И вот я в Анапе — директор курорта Анапского района, назначенная Юго-Восточным бюро ЦК партии. <…> Началась трудная пора. Помнится мне первое собрание, на которое были вызваны все врачи, живущие в Анапе. Мой доклад о плане работы и превращении Анапы в крупный курорт для рабочих и их детей, призыв к врачам включиться активно в это благородное дело и преодолеть трудности разрухи встречен был гробовым молчанием. Между прочим, мне помнится, что я была на этом совещании единственной женщиной-врачом. <…>

Жила я одна в квартире в Анапе, а другие близкие мне люди — в Бимлюке, в шести км от Анапы, при детском санатории. Мы часто собирались вместе то там, то у меня, весело проводили время, много пели. С Борисом Немировским мы часто гуляли по берегу моря, он тоже много пел, особенно мне запомнилась в его исполнении ария Томского из оперы «Пиковая дама». И вот однажды я пришла домой после районного собрания и застала у себя Немировского, которому рассказала с большим увлечением о слышанном на собрании — дело касалось больших успехов нашей страны после принятия новой экономической политики. Он с интересом выслушал мой рассказ, крепко пожал мне руку, и я почувствовала его близость. Я только спросила: «По-серьезному, навсегда?» Он ответил: «Да». Этот день стал началом нашей супружеской дружбы.

Мы прожили 30 лет, не расписываясь, расписались лишь после издания закона о наследстве. Сочетание личной жизни с моей работой, с ее успехами сделали жизнь еще более интересной . <…>

Автор с дочерью МайейВ 1921 году мы приехали в Москву. Куда деваться? Никаких гостиниц. Квартиры, оставленные бежавшими буржуями, все заняты <…>Некоторое время мы жили в вагоне Казанской железной дороги. Каждое утро наш вагон оказывался в новом месте. Вагон состоял из двухместного купе и большой комнаты-салона. Жизнь была трудноватая, еда весьма скудная, но мы не унывали и думали только о том, как нам поскорее включиться в активную жизнь по строительству советской власти. <…>

В этот период основная работа была в пропедевтической терапевтической клинике медицинского факультета Московского университета. Здесь я повышала врачебную квалификацию и увлеклась научной работой. Клиникой руководил профессор Фромгольд Егор Егорович, человек медицински образованный . Его любимой областью была биохимия, а из клинических вопросов — диабет. Любовью к биохимии он и меня заразил. Эта любовь к делу, преданность всему, что может быть полезно советскому человеку, советскому здравоохранению, оставалась во мне, а закалялась она на фронте. Однако все шло не так гладко. В этот период не изжита была еще отчужденность некоторых специалистов от всего советского, неприязнь к советской власти. Фромгольд оказался среди профессоров факультета наиболее враждебно настроенным. В клинике среди молодых врачей работало несколько коммунистов. Нам приходилось не раз слышать антисоветские высказывания Фромгольда. В лабораторию, где мы работали, доносились выкрики из соседней комнаты: «Когда же эти проклятые большевики уберутся?» <…>

Важнейшее событие, которое совпало с моей работой в клинике и которое я никогда не забуду, — смерть Ленина. Весть, принесенная товарищем, поразила, как громом, я не могла отделаться от слез отчаяния. Мысли летели: Ленина нет... не может этого быть... как же мы будем без него? Ленин — любимый, прекрасный Ленин — творец и руководитель нашей жизни! В такой ответственный момент: страна переживает разруху, только начинает жить, а его нет. Нельзя этому поверить!

Я пряталась в ординаторской, не хотела показываться на глаза Фромгольду: ведь он чужой, наших переживаний не поймет, может быть, даже обрадуется. Я ушла домой, плакали, переживали вместе с мужем и другими товарищами. Вскоре направились к Дому союзов: в Колонном зале — ОН, скорее туда, посмотреть на него в последний раз. Ведь я помню его живым — на двух съездах партии!

Поход был тяжелый: мороз за 30, на улицах костры, движение медленное, улицы запружены людьми. Колонны строятся по учреждениям. Наступает вечер. По рядам ждущих своей очереди проходят товарищи и сообщают: «Члены партии старых годов, участники гражданской войны выходят из очереди и идут в одиночку, а у входа стоит товарищ Седых, который их пропускает вне очереди по распоряжению ЦК ВКПБ». Входим в Колонный зал. Ленин лежит, как живой, утопая в венках и цветах; звенит в ушах траурная музыка. Да, он больше не говорит и не бегает взволнованно по трибуне. Но он навеки с нами. Затем траурное шествие по Красной площади, похороны. Ежедневно хватаешь «Правду», заполненную сведениями и статьями о нем. В эти дни нет других мыслей, нет других сведений в газетах, только о нем. И ЦК бросает ободряющие лозунги: «Ленин жив! Ленин всегда будет с нами! Ленинизм вечен!»
Печаль постепенно сменяется желанием еще лучше работать, еще быстрее осуществлять новый строй в нашем государстве, укреплять его могущество, идя по пути, указанному Лениным. <…>

Всех нас захватывает индустриализация, от которой зависит развитие всех других отраслей жизни. Лечебная медицина в отсталом состоянии, слишком пока спокойная область. Меня привлекает буря. И вот приходит мне в голову мысль — поднять ту часть медицины, которая наиболее близка к хозяйству, имеет наибольшее социальное значение, — экспертизу трудоспособности. Проработав два с половиной года в Бюро врачебной экспертизы, я убедилась, что она идет не по тому пути, которого требует время. И я решила пойти по другому пути деятельности, используя свой клинический опыт, и сочетать ее с промышленностью, ее интересами. <…>

Основной ошибкой в определении инвалидности и временной нетрудоспособности было, во-первых, отсутствие единого подхода, во-вторых, решение вопросов на основании преимущественно медицинских данных без индивидуального подхода и без достаточного учета производственных условий. Это приводило к появлению значительного количества инвалидов и большой потере производственных дней по больничным листкам. Специальная литература того времени способствовала этому неправильному направлению. Меньшевистские тенденции бывших больничных касс сказались здесь весьма отрицательно. Профессор Вигдорчик писал, что труд вреден для рабочих и жизнь рабочих начинается тогда, когда кончается труд. К. Барышников считал, что рабочие заинтересованы в признании их инвалидами и выдаче больничных листов и отсюда должны исходить врачи в своей экспертной работе. Познакомившись с неправильной работой в области стойкой и временной нетрудоспособности, я стала не только исправлять практику, исходя из интересов социалистического государства, но и искать новые пути работы. Эти новые пути, базируясь на единых методах работы врачей, естественно, должны быть научными, основанными на принципах марксизма-ленинизма, поставленными на службу советского государства. <…>

Мой доклад о задачах экспертизы был опубликован в журнале «Профилактическая медицина». Одновременно я продолжала работу в Бюро врачебной экспертизы. Затем я стала заведующей московской ЦВКК (Центральная врачебная контрольная комиссия), куда направлялись все недовольные отказом районных ВКК в выдаче больничных листков. Поскольку жалобы не находили положительного решения в ЦВКК, количество обращений сокращалось. Я предложила вообще ликвидировать эту комиссию. <…>

Вспоминается такой случай. На первом Дне авиации я встретилась с профессором Каплуном, директором Института охраны труда при ВЦСПС. Он подошел ко мне с человеком средних лет и представил ему меня как «мадам Экспертизу». <…>

Что же помогло в росте этой науки? Прежде всего, ее актуальность. Должна отдать должное и себе: увлеченность, вера, оптимизм, большая энергия, целеустремленность, стремление доводить дело до конца. Но всего этого было бы недостаточно, если бы не громадная помощь парторганизации. <…>

1925 год. В стране положение несколько улучшилось. НЭП дал передышку, чтобы интенсивнее строить индустриализацию и колхозное хозяйство. Улучшилось материальное положение. Год для меня знаменателен рождением дочери, которая внесла семейную радость, обогатила нашу жизнь. <…>

1929 год. Муж стал готовиться к вступлению в партию. Я его долго агитировала — он боялся, что не сумеет подчиниться дисциплине, которая требуется в партии. Затем согласился, что нельзя оставаться беспартийным, и стал готовиться теоретически: изучал Маркса, философию, Ленина. Он настолько обогатился наукой, что, став кандидатом в 1931 году, начал вести большую пропагандистскую работу по поручению райкома. Он оказался очень образованным, дисциплинированным членом партии. Наши отношения еще больше сблизились, создалось полное единомыслие, одинаковые взгляды на события того времени.

1929 год знаменателен тем, что развернулась борьба внутри партии за критику и самокритику. Борьба эта приняла слишком острый характер и порой приводила к несправедливым решениям. Так, в нашей медицинской области ушли Семашко и его заместитель Соловьев, был освобожден от должности заведующий Мосздравотделом Обух. А ведь они были ставленниками Ленина! Эти жестокие события производили тяжелое впечатление. А теперь я думаю, что это было начало уже тех событий, которые под руководством Сталина разыгрались с 1936–1937 годах и привели к гибели значительного количества лучших коммунистов ленинского поколения. <…>

В 1931 году было утверждено название института: Институт экспертизы трудоспособности. Расширился коллектив. А в 1932 году НКЗ присвоил мне звание доцента, а ЦК Медсантруд признал особо отличившейся на фронте здравоохранения. Это было в период стахановского движения в промышленности. <…>

Надо сказать, что первое время не так легко было продвинуть это дело [экспертизу трудоспособности], и нередко институт получал упреки за то, что заставляет слепых, глухих работать, якобы это неэффективно для промышленности. Но такие «врачи» все больше убеждались, что интерес к труду, сам посильный труд улучшает состояние больных и приносит пользу государству.

Сестра автора — Рива1937 год. В личной жизни все было хорошо. Дочь Майя росла и крепла. <…> Отношения с Борисом, вся наша семейная жизнь прекрасно дополняла оптимизм, радость, которую мы находили в работе. Отношения наши стали еще более близкими, более красивыми, чем раньше, и в то же время более зрелыми, окрашенными любовью друг к другу, к делу— все это нас сближало.
Но вот наступила мрачная пора: многие прекрасные члены партии, близкие знакомые, крупные работники попадали в опалу, а потом начались аресты. Все это было страшно и непонятно. Ходили слухи, что виной чьи-то клеветнические действия. Исчезали знакомые, исчезали крупные деятели и полководцы: Тухачевский, Саблин, Якир и много, много других. Говорили, что их обвиняли в троцкизме.

Наконец, личный удар: 6 июня 1937 года арестовали сестру Риву (подпольная кличка — Юдифь ). Это был изумительный, преданнейший партии человек, высоко одаренная, исключительно работоспособная, прекрасный оратор, горячий поклонник и любитель музыки, она любила людей, жизнь во всех ее проявлениях.
Через полгода был арестован ее муж, Терлецкий Евгений, которого я глубоко уважала как коммуниста и человека. Удар этот был чрезвычайно тяжел, непереносим. Я не могла согласиться с тем, что они враги народа, как этого требовало время. Мы с Борисом не могли примириться и понять этого ужаса.

Последняя минута прощания у нее на квартире: она готовится к отъезду по вызову из Комиссии советского контроля Беленького. Принарядилась (она всегда любила красиво одеваться), не проронила ни слезы. Мы (я, она и Евгений) прекрасно понимали, что ее зовут для ареста, а не с целью «дать работу», как сказали. Я рыдаю, а она — ни слезинки. «Жаль детей, берегите их. Лес рубят — щепки летят… Двадцать лет прекрасной жизни служения народу… Не хочу быть щепкой. За что?»
Ушла — и больше не вернулась к жизни…

В течение многих лет дети не могли понять и простить происшедшего с ней, а через полгода — с отцом, на их глазах.
Время шло, но ужасы не прекращались. Мы наивно думали, что все это за спиной Сталина. В дальнейшем, когда погиб Орджоникидзе, исчез Блюхер (командующий войском Восточного фронта, крупнейший полководец), все стало проясняться.

Автор с племянниками Феликом и ВоликомИ вот вспоминается домашняя картинка. Я и Борис одни дома, сидим с ним в печали и оглядываемся по сторонам — не слышно ли за стеной — и говорим: «Не может быть, чтобы все это происходило без ведома Сталина… Какой ужас! Как пострадает страна! Не скоро придет в себя. Старое ленинское поколение, оставшееся, поймет, что такие события бывают, они временные, что народ, партия очнутся от этого ужаса и будут жить, но молодое поколение этого не поймет, не поймет лжи, не простит, и пройдет не одно поколение, пока страна сможет очнуться». Это были наши тайные мысли. Этот зловещий, деспотический период был разоблачен на XXI съезде и назван периодом «культа личности Сталина». По этому поводу немало написано. Но дети моей сестры, Фелик и Волик, не могли простить. Я их опекала, старалась обеспечить их жизнь, сохранить их честь и положение, создать им будущее, развивать их способности, в какой-то мере заменить им мать. Удалось ли мне?! Может быть, не полно, но они стали людьми, полезными обществу.

Нет сил вспоминать об этом периоде, его не перескажешь и не передашь, а душа болит.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе