"И пал свет", или Явление Эроса в Талмуде

Да простит меня читатель за то, что я приглашу его покинуть привычные рамки талмудического рассказа и отправиться в короткое странствие в мир эллинских концепций, но делаю я это лишь для того чтобы вскорости вернуться вооруженным полезным знанием. Эрос – концепт эллинской культуры, обсуждению которого посвящено немало строк в основополагающем документе, завещанном эллинской культурой культуре западной, – в платоновом «Пире». Две концепции Эроса представлены в Пире: благостно-оптимистическая, излагаемая неким Аристофаном, и ироническая, но не без трагического оттенка, рассказанная Сократом от имени некой Диотимы.

В речи Аристофана Эрос представлен как стремление человека к изначальной целостности, любовью называется жажда целостности и стремление к ней. Очарованный телесной красотой, эротоман будет переходить от одного вожделенного тела к другому, пока не поймет идею красоты, которая наполняет тела, и не возлюбит красоту идей не менее, а может и более, чем красоту тел.

В отличие от Аристофана, цитируемая Сократом Диотима учила, что любовь – это не "стремление к прекрасному" как таковому, а "любовь к вечному обладанию благом". Эрос Диотимы вовсе не сын Афродиты, а сын поселянина Пороса и Пении, Бедности, что ждала подаяния у дверей, а узрев охмелевшего Пороса, задумала родить от него ребенка, прилегла к нему и зачала Эроса. Эрос всегда беден и вовсе не красив и не нежен, а «груб, неопрятен, необут и бездомен; он валяется на голой земле, под открытым небом, у дверей, на улицах и, как истинный сын своей матери, из нужды не выходит. Но с другой стороны, он по-отцовски тянется к прекрасному и совершенному, он храбр, смел и силен, он искусный ловец, непрестанно строящий козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист. По природе своей он ни бессмертен, ни смертен: в один и тот же день он то живет и расцветает, если дела его хороши, то умирает, но, унаследовав природу отца, оживает опять».

Так, у Платона существуют два Эроса (или бога Эрота). Один — «законнорожденнный» сын Афродиты, благочестивый и почти благоразумный, это — любовь ко всему прекрасному. Другой же, незаконнорожденное дитя Бедности и обычного поселянина, вечно беден, голоден и ненасытен, постоянно жаждет чего-то и никогда не может до конца удовлетвориться ни красотой, ни любовью, ни радостью, ни богатством, поскольку все это для него лишь средства – он хочет быть.

За представлением об Эросе скрывается антропологическая модель, дуалистичная по своей природе. Есть человек, и есть Эрос, который подвигает человека к действию. Эрос – нечто среднее между тяжелым недугом и законом природы. Он внешний по отношению к человеку, но сама человеческая сущность проявляется лишь тогда, когда Эрос нажимает на рычаги человеческого механизма. Древние редко идеализировали Эрос, считая влияние любви на человека скорее тяжким бременем, чем, как это свойственно романтическому мировоззрению, счастьем.

Современные аналоги этих двух ликов любви — фрейдистские Ego и Id, «Я» и «Оно», сознание и бессознательное. Концепция Эроса – все та же дуалистическая антропологическая модель, в коей рациональное отделено от инстинктивно-бессознательного. Не буду лукавить, в Талмуде нет упоминания об Эросе, но есть уже знакомый нам йецер, выражение аналогичного дуалистического подхода. Йецер не внешний по отношению к человеческому существу, он часть его, имеющая даже субстанциональное представительство. Однако, подобно Эросу, и он является в виде недуга, ненасытного пламени, пожирающего душу человека. Модель отношений между человеком и его йецером напоминает ту, что просвечивает в концепции Диотимы. Властный, автономный йецер влечет человека по его жизненному пути, побуждая его желать, вступать в обладание, порождать. Соблазн прекрасным, или благом, лежит в основе деятельности человеческого существа, он, собственно, и есть Эрос.

* * *

А теперь, возобладав над влечением к Платону, вернемся к Талмуду.

А вот те пленницы, которых привели в Негардею. Расквартировали их в доме рабби Амрама Хасида [Благочестивого]. Забрали [пленители] лестницу, что вела на их этаж.
Но прошла одна из них мимо окна и пал свет ее через окно. Схватил рабби Амрам Хасида ту лестницу, а [ранее] не могли с ней справиться десять человек, чтобы унести ее без помощи посторонних.
И вскарабкался он по лестнице, а когда достиг ее середины, остановился и, возвысив голос, вскричал: Огонь в доме Амрама! Пришли мудрецы, сказали ему: Опозорил ты нас!
Сказал им: Лучше быть позору в доме Амрама в сем мире, и не будет позора в доме Амрама в мире грядущем.
И тогда закляли его [дурной инстинкт], чтобы покинул он его, и вышел из него огненный столб. И сказал ему: Видишь, ты огонь, а я плоть, но я предпочтительней тебя!

(Вавилонский Талмуд, Кидушин, 81а)

Действие рассказа разворачивается в Сасанидском Иране. После одной из многочисленных войн персидские солдаты возвращаются домой с драгоценной добычей, в том числе с прекрасными пленницами, предназначенными для гаремов высших чиновников, придворных и членов царской фамилии. По дороге к столице они делают привал в городе Негардее, густо населенном евреями и даже содержащим одну из крупнейших талмудических академий. С тем чтобы уберечь свои трофеи от возможных посягательств, воины помещают пленниц на чердаке в доме горожанина Амрама и предусмотрительно убирают лестницу, ведущую на чердак, которая, как мы узнаем из продолжения рассказа, весьма тяжела была.

Герой рассказа Амрам Хасида, носитель ученого титула рав, известен в основном благодаря данному рассказу. Но, как следует из его прозвища «Хасида», он благочестив. Обладал ли он этим прозванием изначально или драматическое происшествие, положенное в основу этого рассказа, стало причиной обретения этого имени, трудно сказать.

Все было спокойно в доме Амрама, пока одна из пленниц не приблизилась к оконному проему. Интересно описание ее появления: рассказчик ничего не говорит о внешности девушки, ограничиваясь уподоблением ее явления падению света – «пал свет». Красота как источник света – это своеобразный топос как в талмудической литературе, так и в иных литературах поздней античности. Красота уподобляется свету, разгоняющему тьму, но последствия ее воздействия гораздо более драматичны – она разжигает испепеляющий огонь. Очарованный красотой пленницы, ученый муж хватает тяжелую лестницу и начинает карабкаться по лестнице к той, чья красота разогнала тьму. На полпути к вожделенному окну мудрец остановится и возопит о том огне, что разгорелся в доме Амрама, то есть в теле Амрама, метафорическом доме его души. Огонь возжегся из, казалось бы, невинного света красоты, но этот огонь способен погубить все представления о морали и приличиях. Так, взорам разбуженных его воплями соседей предстает Амрам в ночном платье, замерзший на полпути к покою пленных красавиц, – картина, явно недостойная облика мудреца. Амрам с готовностью принимает критику, раскаяние его чисто и неподдельно, и подоспевшие вовремя мудрецы извлекают из охваченного огнем страсти тела мудреца причину его возгорания. Это – йецер га-ра, с коим мы уже знакомились ранее, неодолимое влечение человеческого существа иметь и быть, с которым он приходит в этот мир и которое, при помощи своего рационального начала, доброго йецера, с попеременным успехом пытается победить. Материализованный йецер представляется огненным столбом, коему созерцание светозарной красоты подарило такую сокрушительную силу.

Йецер, как и Эрос, настырен и жаден, он подобен стихии, властно вторгающейся в человеческую жизнь. Человек, предпринявший должное усилие и спасший свое достоинство от атаки стихий, может быть доволен. Он даже может взглянуть на себя былого, игрушку страстей, со снисхождением и упиться собственной победой.

* * *

Второе явление Эроса мы видим в следующем талмудическом рассказе:

Хума, жена Абайе, пришла к Раве и сказала ему: Дай мне мое пропитание! Приказал ей [сколько положено].
Сказала ему: Дай мне мое вино!
Сказал ей: Но ведомо мне, что он не пил вина.
Сказала ему: Жизнью господина моего клянусь, что сам наливал мне вино и вот такими-то сосудами черпал его!
И пока она их ему жестами показывала, открылась ее рука и пал его свет в доме суда.
Встал Рава и вошел в дом свой, потребовал дочь рабби Хисды.
Сказала ему дочь рабби Хисды: Что происходило сегодня в доме суда?
Сказал ей: Хума, жена Абайе, приходила…
Вышла та за ней, и колотила ее крышкой сундука, пока не изгнала ее из города.
Говорила ей: Погубила трех, и теперь губишь последнего!

(Вавилонский Талмуд, Кетубот, 65а)

Пред нами роковая женщина Хума, la femme fatale талмудического нарратива, на момент действия уже вдова знакомого нам Абайе. Абайе не первый муж, которого схоронила прекрасная Хума, а третий. Овдовев, она приходит в суд с тем, чтобы, согласно закону, получить право на пользование имуществом покойного супруга. Имущество наследуют дети, но вдова пожизненно получает обеспечение из доходов оставленного хозяйства – олив, злаковых, приплода скота, – с тем чтобы уровень ее жизни не стал хуже, чем при муже. Небольшая галахическая проблема возникает с довольствием вина вдовице. Полагая, что женщинам несвойственно употреблять вино, галахические авторитеты Вавилонии постановили, что вдова получает свое довольствие от урожая вина только в том случае, если она уже была привычна к вину в доме покойного супруга.

Хума, желая получать доход от наследства умершего, предстает пред лицом судьи, который был другом и соучеником ее покойного мужа, и ожидает вердикта суда. Оказавшись перед необходимостью присудить вдове ее толику от винного урожая, судья испытывает затруднение – ему известно, что его друг Абайе не пил вина. В ответ на сомнения Равы Хума экспансивно утверждает, что ее покойный и непьющий муж ей вино не только не запрещал, но, желая угодить прекрасной супруге, сам ей его подливал во время совместных трапез. Рассказывая о вине, вдова, воздевает руки, дабы указать приблизительный размер винных сосудов, и то ли легкий рукав, то ли отвороты ее халата, влекомые резкими движениями рук, приходят в движение, и белое плечо красавицы обнажается. «И пал его свет», говорит рассказчик, употребляя уже знакомое нам выражение. Оно предваряет появление красоты, появление Эроса, последствия которого сокрушительны.

Рассказчик забывает досказать, как Рава разрешил судебный прецедент, и торопится сопроводить его домой, где тот «требует» (устойчивый эвфемизм сексуального домогательства), чтобы его жена, дочь рабби Хисды, удовлетворила пробужденную визитом Хумы страсть. После исполнения супружеского долга та прозорливо осведомляется у мужа, кто был сегодня в суде, явно интересуясь, что могло пробудить столь сокрушительные желания в смиренном судье посреди рабочего дня. Получив откровенный и наивный ответ, добропорядочная домохозяйка не без боевой жестокости изгоняет роковую женщину из города, с тем чтобы ее беспримерная красота не соблазняла бы достойных мужей и мир вернулся бы в супружеские спальни. Роковая женщина в рассказе, подобно уже обсуждаемой нами романтической героине, является не в меньшей мере конструкцией мужской фантазии. Подобно тому, как желанно маскулинной фантазии безропотное создание, готовое ждать самозабвенно и преданно, как Сольвейг в скандинавском лесу, так, парадоксальным образом, любезна иным проявлениям мужского воображения женщина невероятно сильной сексуальной привлекательности, оной привлекательностью осознанно или бессознательно манипулирующая, разрушая жизни мужчин легким мановением той или иной, превращенной в фетиш, части ее вожделенного облика. Такова Елена Троянская и Клеопатра, Манон Леско и Кармен, и кинематографические дивы прошлого и нашего века. Изгнание Хумы – одна из самых типичных реакций на сокрушительную силу Эроса – изжить ее и с достоинством обрести привычное течение повседневных событий.

* * *

Наш следующий рассказ вновь продемонстрирует явление Эроса, и свидетельством тому послужит уже знакомое нам стереотипическое «и пал свет», но сам Эрос будет уже не столь сокрушительным и яростным, а элегичным и окрашенным в утешительные тона заката. Эрос появится и напомнит о смерти, но вместе с тем сообщит немного утешения.

Рабби Эльазар заболел, и пришел к нему рабби Йоханан. Увидел, что тот лежит в темном доме, обнажил свою руку и пал свет. И увидел, что рабби Эльазар плачет.
Спросил его: Отчего ты плачешь? Если о Торе, что не смог еще изучить, то ведь учили: И тот, кто умножает, и тот, кто умаляет, но лишь бы обратил свое сердце к небесам! Если ты плачешь о нужде, то известно, что не может человек удостоиться получить от двух столов! Если о потомстве, то известно тебе о моем десятом сыне…
Но ответил ему: Об этой красоте, которой суждено обратиться в прах, я плачу. Сказал ему: Об этом, конечно, плакал ты…
И плакали вместе.
А после того сказал ему: Любезны тебе страдания?
Ответил: Ни они, ни вознаграждение за них.
Сказал: Дай мне руку твою.
Дал ему руку и поднял его.

(Вавилонский Талмуд, Брахот, 5б)

Этот рассказ завершает целую серию рассказов, в которых учителя исцеляют учеников, подверженных телесному недугу или меланхолии. Повествователь, видимо, не делает различия между недугами души и тела, поскольку во всех рассказах целитель-мудрец строго вопрошает ученика, любезны ли ему страдания. Сведущий в антиаскетических тенденциях талмудического вероучения, ученик отвечает отрицательно, и учитель протягивает ему руку (давний обычай иудейских целителей, отраженный и в Евангелиях) и выводит его из состояния болезни к жизни деятельной и здоровой. Болен тот, кто сам «ввел» себя в пределы болезни, и пришедший к больному целитель лишь помогает ему «выйти».

Учитель, известный палестинский аморай второго поколения рабби Йоханан, великий мудрец из Тверии, приходит к своему страждущему ученику Эльазару бен Педату, вавилонскому эмигранту, одиноко живущему в том же городе. Ученик, то ли неимущий, то ли попросту неухоженный, пребывает в неосвещенном доме. Учитель, красоту которого в Талмуде уподобили отражению луча заходящего солнца от серебряного сосуда, полного гранатовых зерен и украшенного венчиком роз (Бава Меция, 84а), обнажает руку, и падает ее свет, прогоняющий тьму из нищенской каморки ученика. Свет красоты р. Йоханана не возжигает огня, но вызывает слезы ученика. Не ведая причины слез, учитель последовательно объясняет их расхожими причинами грусти учеников. Недостаточность ученого успеха не стоит грусти, ибо истинный критерий успеха – угодность твоей учебы Небесам. Нищета не стоит печали ввиду несколько фаталистического представления о том, что судьба дарит либо ученость, либо богатство. А отсутствие у ученика потомства учитель противопоставляет собственной судьбе, судьбе человека, лишившегося сыновей. И лишь тогда ученик открывает причину слез, и ее учитель считает достаточной для того, чтобы разделить печаль ученика и вместе с ним предаться слезам. Красота преходяща, и ее следует оплакать. Красота – дар свыше, отражение великого божественного совершенства сотворенного мира, но существование этого дара конечно. В конце пути неизбежно присутствие смерти, а ей предшествует увядание и старость, и то, что волновало, влекло, порождало сокрушительное и жестокое желание быть и иметь, уходит в небытие.

Красота неизбежно вызывает любовь, которая сильна как смерть, и со смертью сравнима, и только смертью разрешаема до конца. Явление Эроса – это явление красоты, но и явление смерти, которая следует за ней по пятам. Нет конфликта более печального и столь же неразрешимого.

Разделив слезы ученика, учитель протянет ему руку, и, выйдя из страданий, оба с достоинством пройдут оставшийся жизненный путь, расставшись на определенной стадии этого пути. Засим и мы расстанемся с вами, читатель, пока иные рассказы не привлекут нашего внимания.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе