Хлеб, вино и юность героя

В рассказе, прочитанном в прошлый раз, мы познакомились с нашим героем, точнее, с тем впечатлением, какое он оставил по себе у своей жены и своего соперника. Теперь мы вернемся к жизни рабби Эльазара, к основополагающему ее этапу – юности, и увидим, из каких противоположностей складывалась личность мудреца, начавшего свой жизненный путь гедонистом и бахвалом и ставшего со временем трагическим аскетом. Мы познакомимся с двумя короткими рассказами, в коих рассказчик с добродушным юмором представляет своего юного героя этаким Гаргантюа, в котором проглядывает образ будущего мудреца.

Псикта де рав Кагана 11:18

История о рабби Эльазаре, сыне рабби Шимона. Пришли погонщики ослов в их город, пошли делать покупки и увидели его сидящим у очага: мать его подает хлеба, а он ест, она подает, а он ест, пока не съел весь замес, что она испекла.
Сказали: Ох, верно, злой змей живет в его кишках! Услышал их голоса. Что сделал? Взял их ослов и вознес их на крышу дома.
Пошли и пожаловались его отцу.
Сказал им: Может, он дурное слово от вас услышал?
Ответили: Видели мы его сидящим у очага: мать его подает хлеба, а он ест, она подает, а он ест, пока не съел весь замес, что она пекла, – и сказали: Ох, верно, злой змей живет в его кишках!
Сказал им: А разве он от вашего ел? Сотворивший его сотворил ему и его пропитание. Однако пойдите к нему и скажите ему от моего имени, и он спустит вам ваших ослов.
Пошли, сказали ему, и второе чудо было сильнее первого! Ибо вознося, подымал ослов одного за другим, а спуская, тащил ослов по паре.

Юный герой и его отец проживают в небольшом городке Мерон. Деревенские жители, промышляющие извозом, приходят в город и, покупая у горожан корм для ослов и хлеб для себя, оказываются свидетелями жанровой сценки, могущей украсить страницы Рабле. Во время завтрака юный богатырь поедает свежевыпеченные хлеба, пока вся выпечка не исчезает в его утробе. Как это будет следовать из других рассказов, юный герой – человек необычайной силы, его экстраординарно мощное тело, согласно физиологическим представлениям рассказчика, требует особенного количества еды. Богатырские способности юноши неизвестны погонщикам ослов, у которых его чрезвычайный аппетит вызывает ужас, и они находят ему объяснение, не лишенное иронии: в кишках юноши поселился злой змей, который пожирает его пищу, не позволяя тому насытиться. Быть чудовищным гибридом из змея и человека не по сердцу юному силачу, он сердится и парирует шутку погонщиков ослов действием, с его точки зрения, также не лишенным юмора. Он возносит ослов своих обидчиков на крышу дома, оставляя их владельцев раздосадованно взирать на свой источник дохода снизу вверх.

Смех вызывает нечто вполне обычное, но выведенное за рамки привычного. Как правило, смех вызывает маленькая жестокость. Она необходима для того, чтобы пробудить у смеющегося наслаждение по поводу того, что ему самому этой жестокости удалось избежать. Важно, чтобы она оставалась маленькой, не чрезмерной, иначе появится сострадание и будет уже не до смеху. Насмешливые погонщики поселили в кишках юноши прожорливого змея, а тот, насмешничая, поселил ослов насмешников на крыше дома. На войне как на войне.

Осмеянные погонщики, которым вовсе не смешно, желая разрешить конфликт, идут к отцу юноши, знаменитому и всеми почитаемому рабби Шимону бар Йохаю, с тем, чтобы пожаловаться на хулиганство сынка. Там, в присутствии старого мудреца, погонщики – для усиления комического эффекта – волею рассказчика вынуждены повторить всю историю с самого начала до бесславного конца. Мудрец находит нужным укорить погонщиков за насмешку над сыном, указывая на иной, теологический аспект различий между людьми. Даже то, что кажется нам гротескным, чрезмерным, на самом деле оправдано замыслом Творца. Человек, нуждающийся в огромных количествах пищи, обладает телом, способным совершать экстраординарные действия: с легкостью поднимать ослов на крышу и с не меньшей легкостью спускать их оттуда.

Осталось только понять, зачем будущему мудрецу так много физической силы? Ведь его удел – пребывать в размышлениях и чтении, а сила потребна разве что атлету на арене или борцу на ристалище. Этот рассказ не даст ответа на наш вопрос, но один из последующих рассказов этого цикла как раз и будет заниматься вопросами силы и слабости, и мы посвятим ему очередную колонку. Из этого же рассказа мы почерпнем немаловажную для талмудического иудаизма идею толерантности к иному, странному, пусть даже пугающему. Все человеческие странности предусмотрены матрицей творения, и божественное провидение находит им применение. Распространенное представление о том, что силач глуп, а мудрец слаб, не является эмпирическим законом и может быть вовсе ошибочным. Мудрецу попросту не нужна большая физическая сила, так как для посвящения себя Торе ему достаточно развитого ума. Силач находится в состоянии более сложном. Для подвигов ему, казалось бы, прежде всего нужна сила, а не схоластические способности мудреца, но что же будет, если он решит тоже посвятить себя Торе? Потребна ли ему мудрость того или иного сорта в каждодневных ситуациях? Из нашего рассказа следует, что безмолвствующий богатырь отнюдь не лишен остроты ума, ведь, не сказав ни слова, он должным образом проучил погонщиков ослов. Далее мы увидим нашего героя на застолье ученых людей и познакомимся с одним из наиболее замечательных, на мой взгляд, образцов талмудического остроумия.

Псикта де рав Кагана 11:20

Рабби Эльазар, сын рабби Шимона, пошел к своему тестю рабби Шимону, сыну Лаконии. Зарезал в его честь быка, испек ему хлебов и открыл ему бочонок вина. И наливал ему, а тот пил, и наливал ему, а тот пил.
Сказал ему: Может быть, слышал ты от отца твоего, каков урок чаши?
Ответил ему: Чашу обычного вина достаточно испить одну. Охлажденного вина – две. Горячего вина – три. Однако, говоря это, мудрецы не подразумевали твоих чаш, ибо они малы, и не твоего вина – ибо оно хорошо, и не моей утробы – ибо она велика.


Из рассказа следует, что наш герой уже женат (видимо, на той самой остроумной женщине, в прошлом рассказе отказавшей Иегуде Патриарху), и его тесть – один из главных танаев эпохи. Как полагается радушному хозяину, он приготовляет пир, встречая зятя, а будучи осведомлен о более чем здоровом аппетите последнего, заботится об уже знакомом нам количестве хлеба, забивает быка и приготовляет бочонок вина. Количество поглощаемой зятем еды не вызывает у тестя ни удивления, ни недовольства. Но дело доходит до вина. Вина того времени изготавливались и хранились несколько иначе, чем сегодня; они обладали достаточно резким вкусом, высоким содержанием алкоголя и пьянили чрезвычайно. Во время трапез и симпозиумов, виночерпий, – как правило, слуга или раб – зачерпывал вино из специального сосуда, стоящего посреди зала, и наливал его в пиршественную чашу гостя, смешивая с водой. Желая почтить зятя, тесть сам наполняет его пиршественную чашу вином, и количество выпиваемого зятем сока лозы виноградной вызывает беспокойство у мудреца. И тогда, как это принято на симпозиумах, тесть задает ученый вопрос, отталкивающийся от церемониального винопития.

«Каков урок чаши?» – вопрос двусмысленный. Казалось бы, оперируя галахической терминологией, мудрец вопрошает о том, каково минимальное количество вина, которое следует гостю, послушному талмудическим нормам, испить во время трапезы. Интересно, что нигде в талмудической литературе подобный вопрос не обсуждается. Обсуждается обычно максимальное количество чаш, которое следует испить на пирах того или иного типа. Так, на пасхальном седере следует испить четыре чаши (хотя один талмудический мудрец жаловался, что четыре пасхальные чаши причиняют ему головную боль, продолжающуюся до праздника Шавуот), а на поминальной трапезе в доме скорбящего – десять чаш, из коих пять во время трапезы, две – до и три – после. Использование вина на пирах сакрализовано, но так как люди были знакомы с тяжкими последствиями опьянения, галаха пытается ограничить верхнюю границу нормы, а вовсе не нижнюю. Таким образом, рабби Шимон своим вопросом подстраивает ловушку энергично выпивающему Эльазару, ожидая отрицательного ответа: «Нет, не учил меня отец подобной галахе», – с тем чтобы насладится той двусмысленностью, которую этот ответ обретет, будучи признанием в пьянстве.

Но иной ответ в устах любителя вина не оставляет себя ждать. Оказывается, норма подобного рода, указывающая нижний предел того, сколько можно выпить на пиру, действительно существует. Согласно ей, можно ограничиться одной чашей вина, двумя – охлажденного вина (которое, видимо, более разведено водой, чем обычное), и тремя – горячего, теряющего долю алкоголя при нагревании. Далее Эльазар возмещает тестю за его не лишенный насмешки вопрос. «Однако, говоря это, мудрецы не подразумевали твоих чаш, ибо они малы, и не твоего вина – ибо оно хорошо, и не моей утробы – ибо она велика». Говоря о размере чаш, он намекает на то, что рабби Шимон потчует своих гостей вином не в том количестве, в коем это обычно принято делать, но тут же компенсирует этот укоризненный намек хвалой хозяйскому вину, а в конце выказывает идею, объединяющую этот рассказ с предыдущим и представляющим в качестве аргумента свою физиологическую специфику. Нормы, предписанные обществом, всегда относительны и подразумевают среднестатистических людей, но не людей из ряда вон выходящих. Скромно, но настойчиво, этот Гаргантюа, остроумный, как Пантагрюэль, утверждает свое право быть несколько иным, оставаясь вблизи принятой нормы.

Итак, мы познакомились с юностью нашего героя. Покамест он останется для нас только своеобразным Гаргантюа в сени талмудических норм, слоняющимся из дома отца в дом тестя, но в следующий раз мы увидим, как наш богатырь выйдет в большой мир, полный испытаний.


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе