Если кедры охватило пламя…

В прошлый раз — с некоторой неуверенностью — я заговорил о смерти и об отношении к ней человека, и вот мне уже трудно сменить тему. Наверное, я сомневался в правильности такого выбора не только потому, что опасался отпугнуть читателя печалью неизбежного. Нет, конечно, читатель осведомлен: он ведь наверняка уже заглянул в Экклезиаста и в учебник русской грамматики, обогативший нас знанием «смерть неизбежна», да и собственным житейским опытом успел обзавестись. И все-таки живому человеку свойственно избегать мыслей о смерти. Предназначенный для его существования реальный мир выглядит столь незыблемым и, казалось бы, столь органично дополняет его «я», что даже говоря о смерти, человек имеет в виду не самое смерть, а жизнь — то, как она выглядит с точки зрения странника, дошедшего до конца пути. И как понятен человеческий соблазн хоть одним глазом заглянуть в тот мир, где его уже нет. Об этом и будет короткий рассказ из Вавилонского Талмуда, который мы прочитаем в этот раз.

Вавилонский Талмуд, Моед Катан 25 б
Сказал рав Аши Бар-Кипоку: В тот день что ты скажешь?
Сказал ему: Так скажу:
            Если кедры охватило пламя,
            то что делать иссопу, вырастающему из стены?
            Если и Левиафан вытащен удою,
            то что делать мелким рыбешкам?
            Если и реку иссушила засуха,
            то что делать водам прудов?
Сказал на то Бар-Авин: Ах, не дай Бог говорить об «огне» и «засухе» применительно к праведнику!
И что бы ты сказал? — спросил р. Аши.
Я сказал бы:
            Плачьте о скорбящих, но не о потере!
            Ибо ей покой, а нам восклицать: ой!
Разгневался рав Аши.
А они ослабли ногами и в тот день не смогли прийти.
Вот ведь верно говорил рав Аши: Ни Бар-Кипок не преуспел, ни Бар-Авин не преуспел.

Главный герой, рав Аши, вавилонский амора шестого поколения, один из величайших мудрецов своего времени, более полувека возглавлял академию в Суре. Надо полагать, в рамках нашего рассказа мудрец, позволив себе экклезиастические размышления о смерти, раздумывает, по сути дела, о собственной жизни. Он представляет себе день, когда его уже не будет в этом мире, и знавшие его при жизни соберутся подле того, что было им самим, и станут говорить о нем. Они скажут о нем то, что будут помнить, выразят свое впечатление от его жизни. Но его еще недавно значительное присутствие уже не повлияет на тех, кто станет подводить итог его жизни. Он, рав Аши, не сможет поправить тех, кто ошибется в оценке его достижений, и оспорить злонамеренных тоже не сможет.

Не желая оставлять ситуацию вовсе без контроля, мудрец спешит увидеться с двумя современниками, играющими немаловажную роль в жизни вавилонского общества. Бар-Кипок и Бар-Авин — сочинители траурных элегий, профессиональные оплакиватели умерших, по всей видимости, получившие свою профессию по наследству. Траурные элегии создавались в определенном поэтическом стиле и торжественно произносились над смертным одром в присутствии скорбящих. Элегия сочинялась на иврите, стилизованном под библейский, — то есть речь идет о деятельности литературной и не всякому доступной. Подобная практика существовала в Вавилонии — в отличие от Палестины, где умерших оплакивали плакальщицы, специалистки по анафонному пению, а поминальные речи, лишенные поэтических изощрений, произносились, как правило, наставниками или родственниками умершего.

Рав Аши обращается прежде всего к Бар-Кипоку и спрашивает, какой траурный панегирик тот собирается представить над могилой мудреца — панегирик, из коего, надо полагать, мудрец и узнает, чем был для своих современников. На самом же деле этот вопрос выдает настойчивое желание узнать, что же думают о мудреце все эти люди, пред которыми из года в год разворачивается действие его жизни. Оплакиватель, лицо публичное, в глазах мудреца становится представителем других и их персонификацией.

Работник скорби не заставляет себя ждать. В коротком, хорошо сформулированном тексте, в коем без труда обнаруживаются по крайней мере пять библейских аллюзий (Суд 9:15, Зах 10:1, Ав 1:15, 1 Цар 4:33), он оплакивает мудреца в его присутствии. Создается впечатление, будто он то ли уже подготовился к смерти рава Аши, то ли припас заготовки на случай смерти всех великих современников. Столь профессиональный текст не может не впечатлить понимающего слушателя. Великие деревья падают, объятые огнем; Левиафан трепещет в агонии, выловленный банальным орудием рыбака; река, никогда не пересыхающая, погублена засухой! Рисуя картины необратимой катастрофы, Бар-Кипок словно обращается к люду, толпящемуся у могилы, говоря: ну и что с того, что это случится и с вами? Мир лишается великого человека, и что за важность в том, что умрут статисты! Тем самым, вероятно, достигается некий катарсис, и просветленный слушатель возвращается с похорон прославленного мудреца в умиротворении. Но это ли желал услышать рав Аши?

Тут на сцену выходит другой работник скорбь-пробуждающего цеха, Бар-Авин: он недоволен экзерсисом коллеги и считает нужным объяснить причину недовольства. Мрачная картина катастрофы несравнима со смертью праведника, чья жизнь завершается гармонично, послушная воле божественного провидения, которое благо! Вряд ли сейчас рава Аши волнует именно этот теологический и дидактический нюанс, однако мудрец, неудовлетворенный речью Бар-Кипока, с готовностью склоняет ухо к словам Бар-Авина. И тот речет.

Из элегии Бар-Авина следует, что нет надобности оплакивать смерть праведника — тот, исполнив свой земной путь и совершив предуготовленный ему список добрых дел, удалился от суетного мира и ныне вкушает свой заслуженный (и тяжко заработанный) отдых в иных мирах. Оплакивать следует живых, оставшихся в одиночестве, лишенных праведника, чье присутствие само по себе было гарантией безопасности для живущих. Так — весьма обескураживающим для мудреца образом — выясняется, что и Бар-Авин, обращаясь к живущим, говорит о жизни и живых, а не о почившем в бозе знаменитом раве Аши, сколь бы достоин воспоминаний ни был рав.

Мудрец гневается. Гневается ли он на шаблонные творения авторов элегий? Или на самого себя, столь суетно вознамерившегося взглянуть в будущее, которое наступит, когда не будет его самого, и даже на это будущее повлиять? Раздосадован ли он тем, что грядущее, как оказалось, принадлежит живым и, сколь ни значителен человек, после смерти ему в будущем места нет. На своем опыте постигнув то, что так бесстрастно говорит Экклезиаст, замечая, что земля пребывает вечно, а поколения сменяют друг друга, мудрец не в силах сохранить экклезиастического спокойствия. И это так понятно — ведь речь идет о его собственной жизни.

Но вернемся к нашим поэтам. Судя по всему, они наказаны внезапной слабостью или болезнью ног и не могут прийти на похороны человека, к чьей смерти так тщательно загодя готовились. За что же они наказаны? Ремесло поэта — слагать тексты. Живые требуют текстов о любви и смерти — пусть волею судьбы Бар-Кипок и Бар-Авин и призваны освещать конец жизненного пути, а не его начало. Вина же их в том, что они говорят неправду. Иссопы будут пышно цвести близь сгоревшего кедра и станут свидетелями произрастания нового древа. А те, кто, вняв совету Бар-Авина, восплачут не об умершем, но о себе, обездоленных, вряд ли будут искренни до конца, ибо видение окончившейся жизни понуждает грустить, а продолжение жизни вселяет надежду.

Авторы элегий, апеллируя к чувствам скорбящих, злоупотребляют расхожей риторикой и грешат против истины. В рамках не склонного к апологетике талмудического рассказа и мудрец наказан за суетные попытки вырваться за пределы отпущенной ему жизни: когда он умирает, ни один из знаменитых авторов элегий не провожает его. Впрочем, скорее всего, рав Аши этому более и не желал, наученный довольно унизительным опытом выслушивания элегий на собственную смерть. Он уже понял, что никто не сможет правильно оплакать его и оценить — и Бар-Кипок, и Бар-Авин лишены должных способностей. Истинные критерии оценки жизненного пути не в человеческих руках, и современникам не дано до конца понять человека, жившего среди них, даже если он время от времени станет доводить до всеобщего сведения свой СV. Идеал талмудической мысли — жизнь в стороне от молвы, когда мир не ведает о праведности человека. Человеку следует жить, стараясь исполнять свой долг и быть полезным другому, не уповая на то, что хотя бы в его смертный час сограждане по достоинству оценят его деяния, недруги, раскаявшись, ударят себя в грудь, а затем благодарные потомки из года в год будут приходить к месту упокоения останков. Следует просто жить.

Оптимистичный вывод, не правда ли?

И другие примеры трудностей самопознания:
Рабби Хия бар Аши
Граф Толстой
Барбара Майерхофф


     

     

     


    Комментарии

     

     

     

     

    Читайте в этом разделе